Новый прайс-лист книжного киоска ИМЛИ РАН

Новости

Задача «круглого стола» – рассмотрение широкого круга вопросов, связанных с осмыслением документального начала в литературе; размышление над проблемами методологии, терминологии, правды в искусстве. В его работе приняли участие ученые из России, Белоруссии, Польши.

Открыл дискуссию известный  теоретик Петр Васильевич Палиевский, инициатор изучения данной темы в академической науке. До сих пор не утратили актуальности его статьи «Роль документа в организации художественного целого», «Документ в современной литературе»  и др.

В ходе встречи состоялся оживленный разговор. Предметом обсуждения стали проблема истины в искусстве, крупно обозначенная в выступлении П.В. Палиевского, а также вопросы, связанные с терминологической путаницей, существующей сегодня не только в отечественной, но и в зарубежной науке.

Е.Г. Местергази, организатор и ведущая «круглого стола», акцентировала внимание присутствующих на том, что в академической «Теории литературы» нет раздела, посвященного литературе с главенствующим документальным началом, а также отметила, что сегодня, вероятно, назрела необходимость пересмотра таких коренных понятий, как «литература», «писатель», «художественность» и других.

Участники встречи выразили единодушное мнение о необходимости дальнейшей разработки темы, с их точки зрения, актуальной и вместе с тем мало изученной. 

 

На заседании «круглого стола» выступили:

 

Палиевский Петр Васильевич (дфн, ИМЛИ РАН). Литература и документ.

 

Местергази Елена Георгиевна (кфн, ИМЛИ РАН). Документальное начало в литературе и проблемы теории.

 

Овчаренко Ольга Александровна, (дфн, ИМЛИ РАН). Документализм в поэме Камоэнса «Лузиады».

 

Луцевич  Людмила Федоровна (дфн, проф., Варшавский ун-, Институт русистики, Польша). Документальность и эго-документ (размышления по поводу).

 

Осипов Борис Иванович (дфн, проф., Омский гос. ун-т). Серия «Народные мемуары: итоги, проблемы, перспективы».

 

Большакова Алла Юрьевна (дфн, ИМЛИ РАН). Семейные хроники Н. Лескова: Феномен литературного документализма.

 

Колядич Татьяна Михайловна (дфн, проф., МПГУ). Документальное и художественное в воспоминаниях. К постановке проблемы.

 

Кознова Наталья Николаевна (кфн, доц., Белгородский гос. ун-т). Структурообразующая   роль  дневникового  и  эпистолярного  жанров  в процессе создания мемуарной прозы.

 

Варламов Алексей Николаевич (дфн, проф.МГУ).  Елена Сергеевна Булгакова в современных толкованиях и воспоминаниях современников.

 

Рожкова Наталия Евгеньевна (соискатель, ИМЛИ РАН). Военные мемуары как история и как литература.

 

Дронова Татьяна Ивановна (кфн, доц., Саратовский гос. ун-т). «Проблематизация» документа в художественно-историческом сознании ХХ века.

 

Ганжа  Анна Геннадьевна (кфилн, Философский ф-т ГУ Высшая школа экономики). Философия документального: дискурс очевидности, герменевтика свидетельства, риторическое конструирование реальности.

 

Газизова Амина Абдуллаевна (дфн, проф. МПГУ). Документализм в публицистике В. Распутина.

 

Федута  Александр Иосифович (кфн, Минск, Белоруссия). "The fiction of non-fiction", или Почему не удалось Булгарину и удалось Одынцу.

 

Богатырева Дарья Александровна (соискатель кафедры рус. литературы и журналистики ХХ – XXI в., МПГУ). Авторская позиция в мемуарном повествовании (проза М.И. Цветаевой).

 

Громова Алла Витальевна (кфн, доц., Санкт-Петербургский гос. ун-т им. А.С. Пушкина) Разновидности художественно-документальных жанров (на примере творчества Б.К. Зайцева).

 

Чехомова Ольга Юнниевна (соискатель кафедры рус. литературы XIX в., МГГУ им. М.А. Шолохова). Документальность как основа повествования рассказа Н.С. Лескова «Кадетский монастырь».

 

Печатный вариант материалов круглого стола см. в журнале "Литературная учеба". 2009. 1, 3.

 

 

ЛИТЕРАТУРА И ДОКУМЕНТ:

ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОСМЫСЛЕНИЕ ТЕМЫ

(материалы «круглого стола»)

 

27 мая 2008 г. в Институте мировой литературы им. А. М. Горького Российской Академии наук в рамках работы Отдела комплексных теоретических проблем состоялся «круглый стол», посвященный феномену «документальности» (организатор – литературовед и критик Елена Местергази). Открыл дискуссию известный  теоретик Петр Палиевский, инициатор изучения данной темы в академической науке.  До сих пор не утратили актуальности его статьи «Роль документа в организации художественного целого», «Документ в современной литературе»  и др.[1]

 

Петр Палиевский,

доктор филологических наук,  главный научный сотрудник ИМЛИ РАН

С той поры, как у нас стали говорить о новой художественности документа, положение художественной литературы вряд ли улучшилось. Ее все больше забивает, заглушает и перекрывает изготавливаемый заранее стандарт, - во всех его разновидностях: от самозваного интеллектуального до открыто наркотического, массового. Художественность документа не является здесь исключением. В частности, те ее примеры, которые приводит в своей книге[2] Елена Георгиевна в виде радующих успехов, представляют собой, на мой взгляд, жестокое и беспардонное использование документа, подавление его правды плоской однозначной правдой «направлений».

Между тем, у неподдельной художественной литературы, как и восполняющего ее документа, есть некий секрет, с которым не желают считаться направленцы. «Как ни странно, - сказал Толстой, - но искусство требует даже большей точности, чем наука». У образа есть свой способ добывания истины: точность единственного, неповторимого индивидуального поворота жизни, события или лица, выражающего смысл их существования. Уловить или воссоздать воображением такой момент удается далеко не всем и не всегда; настойчивым преследованием его не добудешь. Вывести научные закономерности его появления, рекомендуя их писателям, тоже вряд ли достижимо. Скорее оно похоже, если сослаться снова на классика, на то, чем защищался от назойливых доктринеров Пушкин: «Не говорите: иначе нельзя было быть… Ум человеческий по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения…, но невозможно ему предвидетьслучая – мощного, мгновенного орудия провидения».

Мне кажется, читатель, сколько бы его при этом ни обманывали, обращается к писателям и «литературе человеческого документа» потому, что хочет расслышать этот голос провидения, - неожиданную, непредсказуемую, но и открывающуюся для всех объективную истину.

Поэтому мне очень понравилось возобновление нашей темы в тех словах, какие нашла для нее книга Местергази. Именно – «документальное начало» - стихия, прокладывающая себе дорогу в разных жанрах и видах разной силы и достоинства. Пути проникновения этого начала в литературу обозначены убедительно и четко, не считаться с ними невозможно. Они, кстати, дают выход из безнадежно слепого деления литературы на fiction и nonfiction, которым почему-то оформлена вторая редакция книги[3].

 

Елена Местергази,

кандидат филологических наук, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН

Документальное начало в литературе и задачи современной теории

О существовании документального начала в литературе было известно с незапамятных времен, но второй половины XIX в. в его развитии не наблюдалось сколько-нибудь видимых перемен. Наиболее радикальные изменения произошли в ХХ в., когда факт обрел «самостоятельное эстетическое значение», если воспользоваться выражением П.В. Палиевского. Родилась новая литература, устойчивого, всеми признанного имени для которой в науке нет до сих пор: едва ли не каждый называет ее по-своему и в частном порядке пытается определить ее место в традиционном ряду. Отошли в прошлое такие распространенные в литературной критике и журналистике рубежа XIX-XX вв. определения, как «литература сплетен и скандалов», «литература сточных труб», «правдивая летопись», «хроника событий», «фотография с натуры», «разговор с собой» и т. п. Однако за целое столетие отечественное литературоведение не слишком далеко продвинулось в выработке категориального аппарата. Сегодня в отечественной науке в качестве синонимичных успешно функционируют понятия, не всегда таковыми являющиеся: «документальная литература», «документально-художественная литература», «газетно-журнальная документалистика», «литература факта», «человеческий документ», «литература нон-фикшн / non-fiction», «автодокументальный текст», «эго-документ» и т. д. Большинство из них рождено в литературно-критической практике и «официально» наукой не признано, не имеет прочного статуса.

Удивительная разноголосица царит и в сфере таких жанровых обозначений, как «дневник», «мемуары», «записки», «автобиография», «биография» и т. п.  Именно поэтому пока оправданным представляется использование словосочетания «документальное начало в литературе», не имеющего строго терминологического характера, но вместе с тем емкого и верного по своей сути.

Причин, вызвавших столь мощный всплеск в развитии документального начала в литературе, много: и «поляризация в ХХ в. вымысла и правды, зачастую столь мирно неразлучных в предыдущие эпохи; и интенсивность современной жизни, и способность факта (документа) дать выход «таланту самой жизни» и т. д. и т. п.

Но главная причина все-таки кроется не в неких, что называется «технических», возможностях факта (документа) в организации художественного целого, а в его способности реализовывать ту важнейшую и труднейшую задачу, которая носит всеобщий (всемирный) характер и выдвигается на первый план в литературе XX века. Суть этой задачи, наверное, сам того не ведая, еще в 1915 году прекрасно сформулировал М. М. Пришвин: «Дело человека высказать то, что молчаливо переживается миром. От этого высказывания, впрочем, изменяется и самый мир». 

Основная задача, на мой взгляд, в разработке интересующей нас темы сегодня должна лечь на плечи теоретиков литературы. Существует назревшая необходимость в целостном осмыслении феномена литературы с главенствующим документальным началом и его комплексном исследовании, подразумевающем разработку терминологического инструментария; изучение жанровых образований и различных модификаций внутри одного жанра; разработку системных представлений о данном виде литературы; изучение роли автора в такого рода литературе; разграничение документального и псевдодокументального и т. д.

Это общий круг вопросов. Конечно, сразу объять необъятное никак нельзя. Но постепенно, последовательно продвигаясь в этом направлении, можно, вероятно, достичь определенных успехов на этом пути.

 

Алексей Варламов,

доктор филологических наук, профессор филологического

факультета МГУ

Страшная  месть, или Елена Сергеевна Булгакова в современных истолкованиях

 

Личность Е. С. Булгаковой, третьей жены М. А. Булгакова, всегда привлекала особое внимание исследователей, в ней искали и находили прототип Маргариты, приписывали ей то черты ведьмы,  то  называли ангелом-хранителем писателя, сотворяя  миф на мифе. Но несколько лет назад возникла новая «концепция» ее судьбы. Она была сформулирована в письме невестки Елены Сергеевны Дзидры Эдуардовны Тубельской к Мариэтте Омаровне Чудаковой, где было высказано предположение о том, что знакомство писателя и его третьей жены произошло по воле  и заданию НКВД. Письмо это, как рассказывала Дзидра Тубельская в одном из интервью, появилось на свет следующим образом: «Когда Чудакова узнала, что  я имею отношение к Булгаковым, она вцепилась в меня как цербер. В Дубултах  за разговорами мы с ней нагуляли не один десяток километров – обсуждали, какова была роль Елены Сергеевны, как она полюбила Михаила Афанасьевича… Она попросила меня написать письмо на эту тему. Шли  Тыняновские чтения, и мой опус поместили в сборник материалов. Узким  специалистам, возможно, было интересно».

Тут вот что странно.  Зачем было  М. О. Чудаковой,  обыкновенно очень строго относящейся к фактам, во-первых, провоцировать написание этого письма, во-вторых, публиковать его в серьезном научном издании, а в-третьих,  сопровождать странным, поверхностным и некритичным  комментарием? Самая упрямая  вещь в мире – не  факты. Самая упрямая - убеждения и предубеждения. Когда М. О. Чудакова опубликовала статью «Материалы к биографии Е. С. Булгаковой», где создала замечательный по яркости и противоречивости портрет своей героини и где поместила вышеупомянутое письмо, то она высказала в целом не слишком одобрительное к Елене Сергеевне отношение. По ряду причин.  Елена Сергеевна была, по мнению автора статьи,   не слишком политкорректна в еврейском вопросе («…слова и интонации Е. С. в наших беседах 1969-70 гг., не раз оказывались на грани выражения неприязни к евреям. Но эта грань – при подлинной артистичности Е. С. и ее  виртуозное владение обертонами голоса и интонации – никогда не переступалась»); в 60-е годы она лавировала между «интернационалистами» и «русской партией» и в большей степени склонялась ко второй, чувствуя в ней большую силу, а также создавая себе в глазах властей  репутацию патриотки,  благодаря чему ее выпускали за рубеж и не обыскивали на таможне (именно таким образом Елена Сергеевна сумела вывести на Запад и продать «Собачье сердце», купив на эти деньги меховое манто); вдова Булгакова охотно принимала у себя идейных противников М. О. Чудаковой П. В. Палиевского и В. В. Петелина,  саму же Мариэтту Омаровну, по словам С. А. Ермолинского, раскусила и, видимо, в чем-то не очень ей доверяла.  Но  все это, повторим, убеждения, которые, несомненно,  как и всякие убеждения и принципы, заслуживают уважения, а также свидетельствуют  о полной  идеологической, а еще больше психологической несовместимости Е. С. и М. О., однако фактами  не являются.

А  если исходить из фактов,  то они  говорят о несомненности того, что – да,  в середине  30-х  Елене Сергеевне безумно нравилась  светско-заграничная жизнь, да, она   не без тщеславия  отмечала, что они с мужем  одни из немногих, кто  присутствует на закрытых вечерах и просмотрах, да,   ей льстило, что их ласкает дипломатический корпус, она с удовольствием описывала, в чем одета, с кем танцевала, что едят и что пьют, и  опять же можно ее за этот внешний блеск сколько угодно осуждать, можно Елену Сергеевну откровенно недолюбливать за отсутствие принципиальности и за страсть к красивой жизни – но делать на этом основании вывод о фальшивом содержании, о том,  что жена следила за мужем и пусть  даже из благих пожеланий  писала донесения и  оперативки в НКВД? Что тут скажешь? Разумеется, если отбросить за ненадобностью   презумпцию невиновности и с легкостью  объявить ее факультетом ненужных вещей, можно предположить  что угодно, да и кто запретит серьезному  ученому высказывать серьезные  научные гипотезы?

Единственный из доступных документов, который косвенно может быть истолкован в пользу  версии о сотрудничестве четы Булгаковых с НКВД,  М. О. Чудакова привела  в лаконичном материале  с неброским названием «К статье  “Осведомители в доме Булгаковых”», опубликованном все в том же  «Тыняновском сборнике» в 1998 году. Исследовательница  цитирует служебную записку из архива ФСБ, суть которой заключается в том, что в конце марта 1933 года в доме британского поданного Сиднея Бенабью состоялся вечер в честь «приглашенного им драматурга Булгакова».

Разумеется,  точку в данном вопросе может поставить лишь ФСБ и, если  когда-нибудь это ведомство предаст гласности все, что имеется в его архивах о Булгакове,  и вдруг  выяснится, что  бдительная М. О. Чудакова была права, то трижды хвала ее проницательности – но покуда весь этот странный  сюжет  кажется не более чем  запоздалой местью или неудавшимся разоблачением той, кто так много для Мариэтты Омаровны сделала...

 

Людмила Луцевич,

доктор филологии, профессор Варшавского университета

Документальность и эго-документ

В моем представлении, документальность в литературе – это своего рода интенция, то есть стремление к свидетельствованию, к факту  (события, лица, предмета, психического, интеллектуального состояния и проч.);  затем качество мысли и, наконец, разновидность текста. Творческое сознание писателя, интересующее нас всех в первую очередь, создает эстетически завершенную художественную реальность (основанную на документе, например, Война и мир Л.Толстого), но и не менее определенную форму эмпирической реальности, получающую свое закрепление в так называемой «обыденной» литературе, в частности в эго-документах (Дневники, Письма Л.Толстого). Исследователь получает возможность изучать писательское сознание как через созданные им художественные образы, так и через конкретные эмпирические наблюдения, ситуации, картины, фигуры, размышления, чувства, обобщения, нашедшие свое воплощение в т.н. «предлитературе». Некий раздел литературоведения и может развиваться как эмпирическая наука. Но сейчас это не столь интересно. Современная филология в целом и литературоведение в частности становятся принципиально полидисциплинарны, они направлены на понимание человека в его самых разнообразных чувственно-мыслительных процессах, получивших свое выражение в слове. Вне этой полидисциплинарности уже трудно представить себе содержательный разговор и по такой значимой проблеме, как документальность, документальная литература в целом и писательский эго-документ в частности. Эго-документ – это своего рода фактический материал для мемуаров, которые являются вариантом автобиографической литературы, соотносящейся с документальной. Эго-документ идентифицируется с понятием реальная человеческая личность – он аутентичен, реален, правдоподобен (сознательно ухожу от слова «правдивый»), изначально соотносится с частным лицом. Эго-документ – слово, производное от двух слагаемых латинского происхождения (лат. ego – я  +  лат. document  - свидетельство, доказательство), имеющее значение - я свидетельствую (о себе). Он обладает специфическими чертами и свойствами, определяемыми именно первой частью понятия – эго. Эго в свою очередь –  это та часть человеческой личности, которая осознается как я и находится в разнообразных контактах с окружающим миром. Мне думается, особое значение в процессе самоотождествления личности с эго приобретают рефлексия, память и интерпретация. Рефлексия необычайно важна при самопознании индивидом внутренних психических актов и состояний (самоанализ, осмысление, оценка собственной внутренней жизни); память обеспечивает накопление впечатлений об окружающем мире, а также знаний, умений, навыков и  осуществляющая связь времён (прошлого, настоящего, будущего);  интерпретация значима как способ бытия, который существует в определенном понимании. Личность автора является смысло- и структурообразующей в эго-документе, именно ее рефлексии, память, интерпретации обусловливают самое повествование. Эго-документы как «записи для себя» в их многообразных вариантах раскрывают «кухню» личностного мышления и творчества. Интересно для литературоведения и существующее в современной психологии понятие эго-концепция (динамичная система представлений индивида о самом себе, на основе которой он строит свое взаимодействие с другими людьми). Эго-концепция включает различные компоненты: когнитивный (самосознание), эмоциональный, оценочный, волевой, креативный, др. Безусловный интерес представляет вопрос об авторской позиции в эго-документальном повествовании. Ведь автор особым образом структурируется в аутентичном тексте. Актуальность при этом приобретает проблема совпадения/несовпадения автора повествования и героя-повествователя. Подчеркну, что, предпринимая попытку определения эго-документа, мы неизбежно наталкиваемся на целую совокупность разнообразных вопросов – простых и сложных - нуждающихся в решении: Что представляют собой собственно эго-жанры: аутентичные дневник, письмо (эпистолярий), записная книжка, автобиография, мемуар…? Каковы особенности функционирования т.н. аутентичных жанров в литературном процессе? Существует ли особый тип образности (художественности) аутентичного текста и, следовательно, его специфика?  В каких соотношениях находится «эго-документ в литературе» с близкими, но не адекватными понятиями - «мемуарная литература», «автобиографическая литература»? Какое место занимает эго-документ в документальной литературе и в литературе художественной?  Какова роль эго-документа в литературном произведении, литературном процессе…и т.д. и т.п. Вопросов, как видно, пока больше, чем ответов. Но это-то и представляет интерес для исследователей, объединившихся по инициативе Е. Местергази за круглым столом ИМЛИ.

 

Борис Осипов,

доктор филологических наук, языковед, профессор Омского государственного университета

Серия «Народные мемуары»: итоги, проблемы, перспективы

С середины 90-х гг. в Омском университете под руководством автора этих строк издаётся серия воспоминаний простых людей «Народные мемуары». На начало 2008 г. в в этой серии издано 6 книг: «Автобиографические записки сибирского крестьянина В. А. Плотникова» (1995), «Воспоминания работницы М. Н. Колтаковой «Как я прожила жизнь» (1997), «Документальная автобиографическая повесть сельского учителя А. У. Астафьева «Записки изгоя» (1998), «Солдатские воспоминания Н. Ф. Шульгина и Г. П. Еланцева» (2000), «Воспоминания А. Н. Белозёрова «Записки районного служащего» (2002) и «Мемуары врача К. Г. Акелькиной» (2007).

Каждый выпуск снабжен, во-первых, предисловием, представляющим собой краткое исследование рукописи и описание правил, по которым она публикуется, и, во-вторых, комментарием, содержащим разъяснения непонятных для современного читателя мест текста, толкования малоизвестных топонимов, терминов, диалектизмов и сведения о малоизвестных или неизвестных широкому читательскому кругу лицах, упоминаемых мемуаристом. Кроме того, некоторые выпуски содержат приложения, в которых комментируются и дополняются те или иные места прежних выпусков, если о текстах или авторах этих выпусков получены новые сведенияКакие проблемы возникают при публикации подобных материалов и при их последующем изучении?

Другая проблема, касающаяся исследовательской работы с уже опубликованным текстом, состоит в оценке достоверности воспоминаний. Литературу такого рода трудно назвать в полном смысле документальной. Правда, некоторые мемуаристы (например, А. Н. Белозёров) активно используют собственно документальные источники (отчёты о работе каких-то организаций и т. п.), но чаще содержание книг серии представляет собой личные впечатления мемуариста, которые могут быть и неполными, и ошибочными. Поэтому такого рода литература свидетельствует не столько о самих событиях нашей истории того или иного периода, сколько о характере восприятия этих событий тем или иным социальным слоем и об их оценке представителями данного слоя. Это не столько рассказ о том, что было, сколько о том, что и как запомнилось и что не оставило следа в памяти рядового гражданина.

Серьёзным вопросом является проблема вымысла и образности. У некоторых авторов (например, у Н. Ф. Шульгтна) наблюдается ярко выраженное стремление писать, «как настоящий писатель», а это приводит не только к цветистым длиннотам и другим собственно стилистическим грехам, но и к стремлению «дорисовать», домыслить какие-то моменты в повествовании (придумать диалоги, свидетелем которых мемуарист не мог быть, те или иные сцены, оживляющие, по мнению мемуариста, рассказ о событиях и т. п.). Конечно, в «наивном письме» такие места часто бросаются в глаза и без особенного труда вычленяются исследователем. Но так или иначе данный факт требует внимания и должен постоянно учитываться.

 «Народные мемуары» привлекли внимание филологов, историков, философов, фольклористов. Серия продолжается, и интерес к ней растёт не только у специалистов, но и в широких кругах читателей.

 

Ольга Овчаренко,

доктор филологических наук,  ведущий научный сотрудник

ИМЛИ РАН

О документальном начале в поэме Камоэнса «Лузиады»

Португальская литература Возрождения характеризуется интересом к документальному началу, что, по-видимому, объясняется, говоря словами П.В.Палиевского, «интенсивностью жизни» в эпоху  великих географических открытий.

Поэма Камоэнса «Лузиады» основывается на документальном материале; документальный «первоисточник» найден практически для каждой ее октавы. Принципиальное значение для формирования исторической концепции, лежащей в основе «Лузиад», имели труды португальского хрониста Гомеша Эанеша Зурары «Хроника взятия Сеуты» (1450), «Хроника деяний в Гвинее» (1453), «Хроника дона Педру де Менезеша» (1463), «Хроника дона Дуарте де Менезеша» (1468) и произведения «историко-географической» литературы- «История открытия и завоевания Индии португальцами» (1551-1561) Фернана Лопеша де Каштаньеды и «Декады»

(1552-1615) Жуана де Барруша. В докладе рассказано об этих произведениях, оба автора которых пострадали от участников описываемых событий и их родственников, не согласных с  интерпретацией своих деяний. При этом эти авторы были антиподами в смысле понимания исторической правды, дискуссия о сущности которой охватила всю португальскую литературу XV-XVI вв. Если Каштаньеда исходил, прежде всего, из правды факта, то Барруш, вслед за Зурарой, подчинил свое изложение определенной исторической концепции, стремясь всячески подчеркнуть героизм и благородство участников великих географических открытий и выполнение ими провиденциальной миссии распространения христианства во вновь открытых землях. Уже в 1589 г., обобщая  опыт португальских историков, брат Амадор Аррайш говорил: «Не было недостатка в португальцах, которые пытались написать историю нашего времени, но некоторых из них так критиковали, что лучше бы им было провести жизнь в полном молчании».

Камоэнсу близка формула великого испанского поэта Алонсо де Эрсильи –la verdad cortada a su medida – правда, высказанная в меру.

Камоэнс в «Лузиадах» противопоставляет правду реальных событий фантазии поэм Боярдо и Ариосто и утверждает: «Правда, которую я пою, нагая и чистая, победит любые красноречивые писания»(“A verdade que eu cantonua e pura,/ Vence todagrandíloqua escritura!”)

В докладе исследована зависимость Камоэнса от его предшественников, но в то же время показана его полная художественная самостоятельность, ибо вымышлен в «Лузиадах», прежде всего, хронотоп: португальцы из крохотного графства создают великую морскую империю, героически отстаивают свою независимость в битвах с арабами и кастильцами, упорно исследуют побережье Индии, гибнут при попытках обогнуть Мыс Доброй Надежды и все-таки его огибают, экспедиция Васко да Гамы открывает морской путь в Индию, Магеллан осуществляет кругосветное путешествие, а Кабрал открывает Бразилию. Вся нация вдохновляется единой идеей, дети продолжают дело отцов, короли являются отцами отечества. А если они оказываются недостойными правителями, им быстро приходится уступить свое место более достойным претендентам. При этом поэт сумел дать такой подбор описываемых событий, что эта концепция не только прозвучала убедительно, но во многом способствовала формированию португальской национальной психологии.

Документализм «Лузиад» Камоэнса был проявлением их ренессансного реализма. С гениальной интуицией Камоэнса нашел золотую жилу, определив на много веков вперед развитие эпопеи и связав ее с национально-исторической проблематикой. Камоэнс вообще во многом заложил основы документализма в эпопее. Так, и в «Войне и мире» Толстого, и в «Тихом Доне» Шолохова присутствует документальное начало, но оно не делает их авторов своими рабами. Их исторические концепции (например, исторический фатализм Толстого) складываются не только в опоре на факты, но подчас и в определенном противоречии с ними.

Историческая концепция Камоэнса опирается, прежде всего, на подбор таких фактов, которые верно отражают дух его народа и его вклад в мировую историю, что и обусловило жизнеспособность его поэмы.

 

Алла Большакова,

доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН

Литературный документализм и жанр семейной хроники

 

      Обращаясь к истокам документального начала в литературе, современные исследователи считают вторую половину ХIХ в. тем периодом, когда факт «впервые сдвинулся со своего места внутри образа и попытался что-то самостоятельно сказать» (П.Палиевский), когда впервые писатели «почувствовали в фактах “нaступление художественного смысла изнутри самого материала” и пошли навстречу нарождающемуся явлению» (Е. Местергази). Спор вокруг этого феномена, получившего всемерное развитие в ХХ в., не утихает до сих пор: в первую очередь, из-за терминологической непроясненности. Введенный в 1920-х, но мало прижившийся термин «литература факта» сменился в 1980-х  нечетким определением «документальная литература». Сейчас всё чаще употребляются словосочетания «литературное начало» и «(литературный) документализм».

        Еще более сложен вопрос о содержании данного термина: возможные классификации (к примеру, Б.Агапова, искусственно отделяющего документальный материал от субъекта текста) грешат недоучетом роли (образа) автора в такого рода произведениях, где документальный материал пропущен через субъектную сферу автобиографического повествователя – неотделим от него как факт жизни и судьбы. Автор(-повествователь) здесь отнюдь не скромный фиксатор и обработчик фактического материала, как представляется иным исследователям, но – центральная фигура, посредник между читателем и исторической реальностью, очевидец, наблюдатель и хроникер изображаемых событий. Это своеобразный летописец национальной жизни, пропущенной сквозь горнило автобиографического опыта и представленной читателю как нечто родное, бесконечно дорогое.

Также вызывает вопросы и определяемый исследователями жанровый спектр, из которого нередко выпадает (семейная) хроника.  А ведь этот жанр с четко выраженной документальной основой – ведущий в творчестве таких русских классиков, как С.Аксаков («Семейная хроника», «Детские годы Багрова-внука»), Н.Лесков («»Захудалый род», «Старые годы в селе Плодомасове»), А.Мельников-Печерский («Старые годы»), М.Салтыков-Щедрин («Пошехонская старина»).

 В центре семейной хроники – навеки запечатленный в личной (автобиографического повествователя) и общеродовой памяти образ родовой усадьбы: это место, освященное родовыми утратами и восполнениями, умираниями и новыми рождениями. Роль художественного пространства здесь велика: все помыслы и чувства автора (автобиографического повествователя) сосредотачиваются вокруг этого единого, передающегося по наследству места жизни, родового гнезда.

В целом, в литературном документализме на первый план выходит диалектика автора (авторского вымысла) и правды факта - в том числе и факта культурной памяти, в сферу которой входят, к примеру, «бродячие сюжеты», «вечные образы» (ср. образ русского Дон-Кихота в «Захудалом роде» Лескова).  Вводя свои хроники, записки, воспоминания в сферу действия общих законов литературного творчества (в его развитии по линии «сквозных» образов и мотивов), автор хроники, однако, ставит своей целью запечатлеть исконные, старинные типы национальной жизни. По свидетельству Лескова, тем самым он «сберегает литературе звено чего-то пропущенного и до сих пор сохранившегося только в одних преданиях».   

 Думается, именно здесь – точка наиболее явного взаимодействия документального и художественного начал.

 

Татьяна Колядич,

доктор филологических наук,  профессор кафедры русской литературы и журналистики XX-XXI веков МПГУ

Воспоминания писателей – текст и документ

К XX веку воспоминания писателей сложились в особую систему, развивающуюся по своим законам. Оставаясь ценнейшим источником познания прошлого, несмотря на авторский взгляд, откровенный субъективизм, некоторую предвзятость и даже мифологизированность осмысления событий, они представляют собой строго организуемую структуру.

Доминантными следует признать три составляющие, документальную, автобиографическую и мемуарную. Они и были последовательно рассмотрены в докладе. Т.М.Колядич установила, что налицо новое восприятие жанровой модели, точнее было бы говорить о понятии «метажар», вбирающий в себя разные мемуарные формы и по разному вбирающими в себе отмеченные компоненты, что и диктует обозначение отдельных разновидностей как лирической повести, автобиографический роман, роман о писателе, мемуарно-автобиографическая(биографическая) проза.

Существующая стереотипность восприятия, использование определений типа «литературные», «художественные» мемуары или «художественно-документальное направление» не позволяют описать те сложные (и даже гибридные) формы, которые получили распространение в XX веке. И самое главное, прийти к терминологической ясности. Автор предлагает термин воспоминания писателей как особую метажанровую систему. Налицо и другая тенденция, механическое использование инструментария западных исследователей.

Поэтому в настоящее время встает актуальная задача пересмотра жанровых парадигм и выведение новой классификации. Этой задаче и была посвящена конференция, ставшая началом осмысления одного из понятий «документального начала». Для воспоминаний оно является жанровообразующим. И потому особенно значимым.

 

Наталья Кознова,

кандидат филологических наук, доцент

Белгородского государственного университета

Структурообразующая роль дневникового и эпистолярного жанров в процессе создания мемуарной прозы

Давно установлен и общепризнан факт жанрового многообразия мемуарной прозы, ее особого синтетического характера. При этом устойчивыми жанрообразующими доминантами в мемуаристике по-прежнему остаются «память» и «субъективность», отраженные и преображенные в художественном слове. Сохранению стабильности присутствия этих двух составляющих в мемуарной прозе способствуют родственные жанры: дневниковый и эпистолярный.

Жанр дневника особенно близок писателям-мемуаристам, но не может полностью отождествляться с мемуарами, хотя их взаимодействие и взаимопроникновение находит подтверждение во многих текстах («Дневниках» З.Н. Гиппиус, книгах И. А. Бунина «Окаянные дни», И. С. Шмелева «Солнце мертвых», А. Ремизова «Взвихренная Русь» и др.), где дневниковые записи выполняют функцию художественно-стилистического приема, композиционно организующего повествование.

Дневниковые записи хронологически организуют воспоминания, помогают осмыслить прошедшие события, подвергнуть их анализу, сопоставить прошлое и настоящее, а в результате, приводят автора к выводам общеисторического и общечеловеческого характера. Писательский дневник — особое явление в литературном творчестве, выполняющее роль своеобразной лабораторией будущих образов и сюжетов.

Дневник, запечатлевает действительность с детальной точностью и в большей степени имеет право называться историческим документом, в отличие от литературных мемуаров, признанных художественными документами эпохи. Однако дневники и воспоминания, объединяясь, не только дополняют текст информативно, но и заметно усиливают художественную значимость друг друга.

Приступая к анализу эпистолярных вкраплений в мемуарную прозу, необходимо помнить, что письма, созданные в переломные моменты истории, повествующие об эпохальных явлениях и их отражении в частной жизни обычных людей, также обладают документальной ценностью и передают это важное качество мемуарам. Взаимодействие эпистолярного жанра с мемуарами многофункционально и сказывается на разных уровнях построения текста.

Во-первых, письма, содержащие описания прошедших событий, участвуют в создании мемуарного сюжета, часто образуя самостоятельный микросюжет.

Во-вторых, привлечение в мемуарный текст писем персонажей позволяет автору избежать резко субъективных оценок людей и событий. Включенные в эпистолярный текст характеристики мемуарных героев способствуют более глубокому осмыслению их психологического портрета.

В-третьих, цитируемые мемуаристами письма могут воздействовать на монологическую речь повествователя, превращая ее в диалог, ввергая автора в полемику, беседу со своими адресантами.

В-четвертых, письма, введенные в мемуары, не только подлинные свидетельства о фактах прошедшей жизни, но и хранители образов «героев своего времени». В них «оживают» голоса давно ушедших из жизни людей: именно эпистолярный стиль способен передать неповторимые стилистические, лексические и синтаксические особенности языка пишущего.

Все, перечисленные выше свойства эпистолярного и дневникового жанров хорошо известны писателям-мемуаристам и находятся в полном согласии с их желанием рассказать «о времени и о себе», не придерживаясь строгих рамок и условностей какой-либо одной жанровой системы, чем и объясняется частое включение писем и дневниковых записей в мемуарную прозу.

Александр Федута,

кандидат филологических наук (Минск, Беларусь)

The fiction of the non fiction,

или Почему не удалось Булгарину и удалось Одыньцу

В читательском сознании существует определенная «презумпция достоверности»: читатель или верит, или не верит в документальность либо «художественность» прочитанного им текста. Известны случаи, когда художественный текст, написанный от первого лица, воспринимается как документальный (записки, воспоминания, дневник). И, напротив, вероятна ситуация, когда как документальный воспринимается текст, содержащий значительную долю авторского вымысла.

Показательна история читательского восприятия двух мемуарных комплексов, созданных авторами-современниками. Это воспоминания Ф.В. Булгарина и польского поэта-романтика А.-Э. Одыньца.

По мере существования Булгарина как литератора в массовом читательском сознании его репутация подвергается существенному пересмотру. Аудитория раскалывается в своем отношении к нему. Первая группа, господствующая количественно, принимает Булгарина как писателя-беллетриста и редактора массовых изданий. Его романам, а еще более – газете и журналам – в определенный период сопутствует бурный успех: достаточно сказать, что «Иван Выжигин» был прочитан едва ли не всей Россией, начиная от лакеев и заканчивая императорской фамилией. Но литературные оппоненты (и торговые конкуренты) Булгарина опираются после разрушения монополии «журнального триумвирата» на большинство периодических изданий и на сложившуюся систему литературных связей так называемого «пушкинского круга». Булгаринская группа была разгромлена по нелитературным причинам властью (ее лидеры, Рылеев и Бестужев, были членами декабристских обществ). В результате отсутствовал круг влиятельных литераторов, пользующихся доверием значительного сегмента читательской аудитории, который мог бы подтвердить, что Булгарин-мемуарист заслуживает доверия.

Попытка обвинить Булгарина в неэтичности апеллирования к памяти – то есть, к прошлому, создать фиксирующий его документ, -- оборачивается компрометацией используемого им основного принципа верификации своих мемуарных текстов. Ему не верят даже тогда, когда он публикует документы, подтверждающие его правоту.

Иная судьба ждала воспоминания Антония-Эдварда Одыньца. Выпускник Виленского университета, член тайных студенческих обществ филоматов и филаретов, Одынец был отнюдь не перворазрядным польским поэтом-романтиком. Однако Одыньцу повезло: он прожил долгую жизнь. Ему было, о чем вспоминать. Мало того – была необходимость уйти от современности и стать персонажем общенационального прошлого.

Дело в том, что в 1858 году, в связи с посещением императором Александром II Вильны, он стал участником издания так называемого «Виленского альбома» - сборника написанных на языках ведущих народов Виленщины (поляков, литовцев и белорусов) верноподданнических текстов. Сам Одынец разместил в изданном А.-Г. Киркором «Альбоме» стихотворение «Приди, Царство Божие!».

Жест верноподданных литераторов воспринимался как измена по отношению к делу общенационального возрождения. Перед Одыньцом встала насущная необходимость позиционирования. И он это сделал через мемуары.

Переехав после подавления восстания 1863-1864 гг. в Варшаву, Одынец начинает публиковать в варшавских изданиях цикл эпистолярных текстов «Письма из путешествия» - «Listy z podróży» (с 1867 г., отдельное издание в 4 т. – 1878-79 гг.). По своей форме это послания, адресованные друзьям и содержащие заметки о совместном путешествии по России, Германии, Франции и Италии в 1829-30 гг. с Адамом Мицкевичем. Они великолепны по языку и точности наблюдений, содержат множество неизвестных до тех пор деталей. Лишь после смерти Одыньца исследователи и биографы Мицкевича попытались проанализировать его тексты с точки зрения содержательной.

Сопоставление опубликованных мемуаристом текстов писем с реальной корреспонденцией Одыньца доказало, что они не просто редактировались при подготовке автором к публикации, а весьма серьезно дописывались, причем дописывались с учетом прочитанного им у других авторов – с рассказом о том, свидетелем чего Одынец попросту не был. Таким образом, мы имеем в данном случае дело не с созданием художественного текста в форме травелога (как в случае с «Письмами русского путешественника» Н.М. Карамзина), а с фальсификацией фактов собственной биографии. Но даже критические отзывы не могли поколебать уверенности публики в том, что ей преподносят аутентичные документы. Почему?

Одынец публикует свои воспоминания в тот период, когда национальное сознание поляков переживает крупнейшую катастрофу – поражение второго за полвека крупного национально-освободительного движения. Утрачивается вера в мессианское предназначение народа, тщательно поддерживавшееся польской литературой. И легальное упоминание о Мицкевиче становится одновременно поводом к воспоминаниям о поколении, верившем в скорую победу и приближавшем ее. Читатель верил в истинность поведанного ему Одыньцом, во многом, потому, что хотел в нее верить.

Но точно так же читатель не хотел верить в истинность воспоминаний Фаддея Булгарина – и не верил ему, что бы ни пытался предпринимать Булгарин для защиты и доказательств своей правоты.

Таким образом, встает вопрос: что есть истина и что есть вымысел? Что есть документ и что есть художественное произведение – со всеми вытекающими правами автора во втором случае? Как разграничить fiction и non-fiction?

Попытаемся сформулировать некое определение, описывающее два приведенные нами примера и не претендующее на всеобщность.

Документ есть текст, созданный реально существовавшим (существующим, не вымышленным) лицом, содержащий описание реально имевших место фактов, опубликованный его автором либо иным лицом и воспринимаемый читателем в качестве достоверного (не содержащего сознательного авторского вымысла).

Документальное произведение есть произведение, в основе которого лежит документ, и воспринимаемое читателем в качестве достоверного (не содержащего сознательного авторского вымысла).

То есть, произведение является документальным в том случае, если оба основные участника акта литературной коммуникации относятся к нему как к документальному. Если автор создает документальный текст, а читатель воспринимает его как недостоверный (вымышленный, художественный), либо автор создает художественный (недостоверный) текст, воспринимаемый однако читателем в качестве документального, вопрос о документальной природе текста, на наш взгляд, должен решаться в зависимости от совпадения авторской и читательской интенций (то есть, оба участника коммуникативного акта должны признать его в качестве документального).

 

Анна Ганжа,

кандидат философских наук,

старший преподаватель кафедры наук о культуре Государственного университета— Высшей школы экономики

Философия документального

Чем похожи игра и вымысел? Ответ мы найдем в аристотелевской теории подражания. И игра, и литературный вымысел суть формы познавания — постольку, поскольку познавание суть цель и конечный результат подражания. Именно сказательный — мифический — характер рационального познавания посредством подражания заставляет подражателя говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости. Если вымышленное и игровое раскрываются в модальности высокой вероятности, вплоть до необходимости, значит, документальное — то есть реальное «как оно есть» во всей своей голой очевидности — должно быть соотнесено с модальностью случайности и даже невозможности. То, что вполне возможно, закономерно и предсказуемо, является фикцией, — разумеется, в позитивном смысле удобного инструмента познания общего. И только невероятное, шокирующее, немыслимое и непредставимое доступно познанию в модусе очевидности и фиксированию в качестве документального. История всегда фикциональна, и только непосредственная фиксация настоящего — в тот момент, пока оно еще не стало бывшим и, следовательно, возможным — есть территория документалистики: фиксация невозможного и вместе с тем абсолютно невероятного и неубедительного, вызывающего вовсе не приятное чувство от погружения в сказочное, но полное когнитивное отторжение. Именно то, что мы видим собственными глазами, мы не способны понять и включить в обустроенный жизненный горизонт. Документальная фиксация того, о чем мы пока не можем говорить, позволяет, по крайней мере, молчать в присутствии реального.

Сегодня те, кто по своему статусу или роду занятий претендуют на документальное отображение реальности, не способны даже к поэтическому ее осмыслению. Журналисты конструируют реальность риторическими средствами, произвольно устанавливая меру истины. Человек, профессионально владеющий конструкторским набором фигур и тропов, способен выстроить вещи в ряд сотней разных способов и относительно сотни разных «первых вещей». Такой человек не знает меры. Ему недостает слуха, — то есть способности слышать в молчании, — чтобы расслышать: мера — та самая абсолютная вещь, относительно которой выстраиваются в ряд все вещи нашего мира — не может находиться на земле. Устанавливая каждый раз для себя меру из подручного, земного, составного, человек обречен на то, чтобы быть еще одной подручной, земной, разложимой на части вещью — мясной машиной. Многочисленные примеры подручности, посюсторонности и разложимости человеческих существ надежно задокументированы и транслируются сегодня по сотням различных каналов передачи «информации». Но все эти примеры далеки от того, чтобы охватить человеческую реальность целиком, в дымчатом отдалении, постичь ее в качестве мира, который есть только потому, что есть мера, которой отмеряно, сколько миру быть.

Татьяна Дронова,

кандидат филологических наук, доцент кафедры русской литературы ХХ века Института филологии и журналистики Саратовского

государственного университета им. Н.Г. Чернышевского.

«Проблематизация» достоверности документа в художественно-историческом сознании ХХ века

 Работа с документальными источниками - исходный момент творчества любого исторического романиста. Специфика исторического  романа как тематической разновидности романного жанра  состоит   в осмыслении жизненной реальности, недоступной  для непосредственного наблюдения. Выбор предмета познания - прошлого, не существующего как наличная   материальная и духовная субстанция, делает неизбежным включение в процесс его постижения текстов-посредников  (исторических документов, научных исследований, произведений литературы и других    видов  искусства  изображаемой эпохи).  Одной из интереснейших тенденций в отечественном художественно-историческом сознании ХХ века является отказ от «презумпции достоверности»  документа: понимание  ограниченности  «правды» источника  в силу его субъективного характера и текстовой (нарративной) структуры.

Изменение отношения к документу  наблюдается как в научной (семиотические исследования – Г.Г. Шпет, Ю.М. Лотман и др.), так и в художественной мысли столетия (интеллектуальная рефлексия и художественная практика  создателей философско-исторических повествований – Д.С. Мережковский, Ю.Н. Тынянов, М.А. Алданов). Первопроходческая роль в данном процессе принадлежит писателям,  отстаивающим  в полемике с позитивистски ориентированными учеными право на собственное «прочтение» истории. Д. Мережковского, Ю. Тынянова и М. Алданова (при всей разности философско-исторических  и эстетических позиций) роднит понимание субъективности документальных свидетельств и активной роли субъекта познания (будь то историк или романист) в процессе истолкования документальных свидетельств.

У истоков «проблематизации» достоверности документа – творчество Д.С. Мережковского. Не отвергая документа как важнейшего источника  исторических сведений, писатель  полемизирует в 1910-е годы с современными ему историками, ставит вопрос о способах истолкования документа. Рациональному познанию писатель противопоставляет «подлинное» субъективное постижение минувшего, являющееся «делом не одного ума, но и воли, чувства, всех духовных сил человека». В структуре романов Мережковского подлинные и вымышленные документы, широко вводимые в текст,  выполняют по преимуществу эстетическую функцию, являясь одним из голосов изображаемой эпохи. При этом документальный пласт повествования создает  иллюзию достоверности, необходимую историческому романисту для  диалога с читателем,  распространяя ощущение подлинности  на все пространство повествования. Д. Мережковский не ставит под сомнение истинности документа как такового. Этот шаг со всей определенностью делает  в 1920-е годы Ю. Тынянов. Его рефлексия содержит   «глубочайшее недоверие»  к источнику - официальным и частным документам. Выявляя зоны недостоверности в документальных свидетельствах, Ю. Тынянов  предлагает художнику стать исследователем, идти путем   анализа и  сомнения, приближающим к постижению реальности, стоящей за документом. Знаменитый тыняновский афоризм: «Там, где кончается документ, там я начинаю», – предполагает искушенность исследователя, а отнюдь не пренебрежение документом. Эстетическим итогом тыняновской «проблематизации» документа являются:  отказ писателя от демонстрации документального плана повествования,   акцентирование  роли авторского пересоздающего начала.

 М. Алданов подходит к проблеме   относительности исторического познания  с философской точки зрения. В публицистическом и художественном творчестве  М. Алданова  относительность  исторического знания  предстает как частный случай  относительности человеческого познания в целом.

Суждения авторов исторических произведений о характере отношения к документу  не только приоткрывают их творческую лабораторию, но и  фиксируют сдвиги, произошедшие в художественно-историческом сознании эпохи,  еще не ставшие   объектом теоретического литературоведения. 

 

Амина Газизова,

доктор филологических наук, профессор кафедры истории русской литературы ХХ века МПГУ
 Черты документальной прозы в книге бесед

В.Г.Распутина с В.С. Кожемяко «Боль души»[4]

Своеобразно взаимодействуют приметы документальной и художественной прозы в книге, составленной из устных бесед журналиста с писателем. Они встречались ежегодно с 1993 года, свои диалоги закончили в 2007-м, перевели собранный материал в письменную речь и опубликовали их. В «Боли души» возникла своеобразная проза – не публицистическая и не документальная в принятом понимании, тем более не газетно-журнальная. Публицистические, документальные и журналистские высказывания в ней синтезированы и оформлены по правилам  художественного слова. Поскольку интеллектуальный, аналитический, философский и эстетический анализ новой реальности делает художник, он художественно организует свою речь. Документальное начало в этой книге ярко выражено, ведь создана она очевидцами эпохи глобальных всемирных перемен.  Фактография здесь густая, выразительная, подаётся экспрессивно. Очевиден концептуальный отбор реальных фактов и событий, их оценка – прямая, открытая, личностная – соответствует намерению собеседников сделать ощутимой  душевную боль, которую вызывает мучительный и окончательно не проясняемый вопрос: Что мы переживаем? Преображение или перерождение России? Очевидно также, что многочисленные реальные факты не столько расширяют достоверное информационное поле для размышлений, сколько структурируют его пространство вокруг  болевых точек, чтобы мысль вновь и вновь обращалась к вопросу: «что с нами происходит»? Видя  неадекватное реагирование народа на вызовы неизведанной реальности, собеседники заводят разговоры об интеллектуальном её освоении,  о грамотном считывании текста наступившей «новой календарной эры», когда Россия  «вдруг сошла со своей  орбиты и принялась терять высоту» и вновь произошёл раскол на «чужих» и «наших».
Наши и чужие – ключевые и лейтмотивные понятия. Противоречия, столкновения между олицетворяющими их силами, личностями воспринимаются как знак беды: «Перед нами уже не Россия, а её расхристанное подобие, нечто иное и малоузнаваемое». Преображения, как и в 1917 году, не случилось, а странное мистическое перерождение очевидно. Справляться с общенациональной бедой нужно  по-пушкински – «самостояньем человека», традиционной верой, типом мышления, образом жизни: «Нам или придётся в короткое время стать сильными, притом двойной силой - духовной и физической, или готовиться к худшему».

Упования на духовную силу общенародного преодоления распада не беспочвенны и не безнадежны, ими  «сгущаются» мысли об огромном историческом опыте сопротивления «чужим», о способности России к внутреннему преображению, ментальному обновлению, к росту и физических, и духовных сил. Поэтому во всех разговорных темах пятнадцатилетнего диалога господствуют две интонации: библейская («Объяли меня воды до души моей») и богатырская, державная.

В ведущей для всей книги теме традиций великой культуры две интонации переплетаются и придают  ей оркестровое звучание. В нём с радостью узнаются радищевская трагедийная нота («душа моя страданиями человеческими уязвлена стала»), ведь она  вошла в название книги – «Боль души»; гоголевская мелодия, которая  пронизала все суждения о судьбе России; тургеневское «отчаяние при виде всего, что совершается дома» и прославление пушкинского гения  в слове Ф.М. Достоевского, и толстовское «Не могу молчать!» Ключевые понятия, мотивы, музыкальное развитие основных тем  указывают на эстетическое оформление диалогов. Традиционное для русской словесности синтезирование публицистического, художественного, документального начал проявило в книге В.Г. Распутина и В.С. Кожемяко своеобразие нового времени, переходящего в вечность.

 

Алла Громова,

кандидат филологических наук, доцент Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина (Санкт-Петербург)

Разновидности художественно-документальных жанров в творчестве Б.К. Зайцева

Одной из насущных задач современного литературоведения является изучение жанровых разновидностей документально-художественной литературы на конкретном литературном материале. Репрезентативно в этом отношении наследие Б.К. Зайцева – писателя, которому было органически присуще стремление прямо «выражать себя». В раннем творчестве (1901–1922 гг.) это стремление породило «скрытый автобиографизм», проявившийся в повышенном лиризме прозы. В эпоху исторических катаклизмов (1917–1922 гг.) автобиографизм стал выраженным, в творческой практике Зайцева появились жанры мемуарного очерка и литературного портрета. В годы эмиграции (1922–1972 гг.) документально-художественные жанры начали преобладать в творчестве писателя. Созданные в этот период тексты можно подразделить на несколько жанровых групп.

Во-первых, это произведения, основанные на книжных источниках: художественная биография и агиобиография как ее разновидность. К этой группе относится беллетризованное житие «Преподобный Сергий Радонежский» (1925) и биографии русских писателей «Жизнь Тургенева» (1931), «Жуковский» (1951), «Чехов» (1954).

В книге о Преподобном Сергии Зайцев опирался на житийные и исторические источники, причем его подход к описанию жизни святого принципиально отличался от подходов древнерусских книжников. Стремление к фактической достоверности и даже «наукообразности» повлекло за собой включение в текст цитат из летописей и научных работ, наличие примечаний и ссылок. С другой стороны, произведению Зайцева присущ психологизм, в повествование вводится пейзаж, портретная характеристика, бытовые детали, лирические отступления.

В произведениях о русских писателях XIX века Зайцев творчески применил каноны жанра художественной (или «беллетризованной») биографии, сложившиеся в европейской литературе в 1930-е гг. Черпая фактические сведения из мемуаров и научных исследований и сознательно избегая домысла, писатель реализовал собственную разновидность жанра – психологизированную биографию с преимущественным интересом к внутреннему миру изображаемого героя и подчеркнул религиозные основы миросозерцания и творчества русских классиков. Помимо описанных исследователями способов беллетризации текста (включение портретных и пейзажных описаний, реконструкция бытовых картин), следует также отметить создание автором мифопоэтического подтекста, связанного с мотивом сакрализации женственности.

Вторая группа документально-художественных жанров в творчестве Зайцева имеет мемуарную основу. Она представлена жанрами мемуарного очерка и литературного портрета, лучшие образцы которых вошли в циклы «Москва» (1939) и «Далекое» (1965). Жанр портрета родствен, но не тождествен мемуарному очерку: в мемуарном очерке объектом художественного исследования являются факты жизни автора, а также облик самого рассказчика, в литературном портрете жанровым объектом является личность одного из современников. В мемуарном очерке преобладают «общие», а в портрете – «крупные» планы изображения.

Третья группа жанров представлена в творчестве Зайцева путевыми циклами «Италия» (1923), «Афон» (1928) и «Валаам» (1936). Это произведения, совмещающие личные наблюдения (дневниковые записи) и материал, заимствованный из книжных источников историко-культурологического характера. При этом одна из составляющих может преобладать. Так, в цикле «Италия» доминирует лирико-эмоциональная стихия. В «Афоне» установка автора на изучение «экзотического» мира обусловила обращение к обширному кругу источников. Валаам сразу был воспринят как «свое», родное, русское, что привело к уменьшению доли справочного материала в описании путешествия.

 

Дарья Богатырева,

соискатель кафедры русской литературы и журналистики XX-XXI веков МПГУ

Цель данной статьи – выявить принципы и приемы выраже­ния авторской позиции, авторскую роль в организации мемуарного повествования. Мы опирались на исследования М.М. Бахтина, С.Н. Бройтмана, В.В. Виноградова, Б.О. Кормана, Б.А. Успенского. Материалом для исследования послужила «Повесть о Сонечке» (1937), написанная Цветаевой по вести о смерти Сонечки, Софьи Евгеньевны Голлидэй (1894 – 1934) – актрисы и чтицы, работавшей во второй студии МХТ. В произведении автор воскрешает живой облик, образ ее Со­нечки 1919 года, создается повесть о человеке, повесть личности, по­весть судьбы.

Говоря о формах присутствия автора в «Повести…», отметим, во-первых, что авторская позиция заявлена с помощью композиционных форм. Цветаева выстраивает повествование концентрически, в форме двойного повествовательного кольца, со своими внутренними и внешними кругами и повествовательными «линзами» (название первой части — «Павлик и Юра», второй — «Володя»), преломление в которых (и через которые) дает дополнительный свет и тени, смысловые и судьбоносные оттенки основной повествовательной теме. В анализируемом тексте сюжет разворачивается в виде пунктов встреч, и все же расположение и соотношение частей дает нам возмож­ность выявить авторскую позицию. Характерное для мемуарной прозы Цветаевой углубление в предысторию взаимоотношений с современником реализуется в произведении с помощью хронологически-дистанцированного повествования. Повествование ведется от первого лица, поэтому автор стремится реконструировать прежние чувства и переживания, намереваясь быть максимально честным и объективным, таким образом, подчеркивается документальность повествования.

В композиции произведения образ автора проявляется как точка видения, с которой изобража­ется действительность. Происходит подобное видение в плане про­странства и времени. В «Повести…» представлена множественность временных позиций, то есть временные позиции по-разному сочетаются друг с другом. Так, в одном случае повествование ведется одновременно во вре­менной перспективе героя и вместе с тем в перспективе самого автора, точка зрения которого существенно отличается во временном плане от точки зрения героя.

Следовательно, «точки зрения» автора в плане простран­ственно-временной характеристики позволяют ему органически соединить воспроизведение реальных фактов с их художественной интерпретацией. В этом проявляется, прежде всего, синтез документального и художественного начал. С одной стороны, содержание «Повести…» составляют рассказы о событиях из жизни реально существовавших людей, повествование ведется с опорой на действительность, четко просматриваются вехи русской культурной жизни, которая является общей и для героев, и для автора – и в этом смысле оно документально и автобиографично. С другой стороны, эти события пропущены сквозь призму авторского видения и реализованы в тексте в сфере художественного творчества, следовательно, окрашены субъективными тонами.

Анализ «Повести о Сонечке» позволяет утверждать, что более органичным творческой манере автора является субъективно-авторское начало, активная авторская позиция. В тексте авторская позиция представляет «позицию биографической личности», проявляющаяся в  выборе темы,  предмета описа­ния, героев, угла зрения    на них,    в  той или иной форме характеров и обстоятельств.

Получается, что автор существует в тексте в двух ипостасях: автора-персонажа и автора-повествователя. В связи с этим описание чрезвычайно детализировано, так как именно это скрупулезное «собирание» осколков прошлой жизни дает автору (и читателю) ощущение ее реальности. Документализированность повествования осуществляется через деталь и метафоры, выстроенные на временных деталях («заставы догромыхивали»).

***

В ходе встречи состоялась оживленная дискуссия. П.В. Палиевский живо откликнулся на выступление А.Н. Варламова: как человек, лично знавший Е.С. Булгакову, он не только поддержал пафос выступления докладчика, но и попытался аргументировано доказать аудитории, что и М.А. Булгаков, и его жена объективно служили истине.

Также предметом горячего обсуждения стала терминологическая путаница, существующая сегодня не только в отечественной, но и в зарубежной науке. В дискуссии приняли участие Е. Местергази, Л. Луцевич, А.Ю. Большакова, А.И. Федута, Т.М. Колядич, А.В. Громова и др.

В завершении встречи Е.Г. Местергази акцентировала внимание присутствовавших на том, что в академической науке сегодня нет понимания того, что есть литература с главенствующим документальным началом.  Низкая степень изученности темы отражает общее состояние современной теории, во многом не поспевающей за требованиями, выдвигаемыми жизнью.   Е.Г. Местергази также отметила, что изучение документального начала в художественной словесности неизбежно повлечет за собой необходимость пересмотра многих коренных понятий, в частности, таких, как «литература», «писатель», «художественность» и других.

По единодушному мнению участников, собравшихся за «круглым столом», состоялся продуктивный, оживленный разговор на актуальную тему. Решено в ближайшие полгода провести вторую встречу на эту же тему.

 

 

 



[1] См., например: Палиевский П. В. Роль документа в организации художественного целого // Проблемы художественной формы социалистического реализма: В 2 т. М., 1971. Т. 1.; Палиевский П.В. Документ в современной литературе // Палиевский П. В. Пути реализма. Литература и теория. М., 1974.

[2] Имеется в виду: Местергази Е.Г. Документальное начало в литературе ХХ века. М.: Флинта; Наука, 2006.

[3] Речь идет о книге: Местергази Е.Г. Литература нон-фикшн / nonfiction. Экспериментальная энциклопедия. М.: Совпадение, 2007.

[4] Виктор Кожемяко. Валентин Распутин. Боль души.  М.:Алгоритм, 2007. 288 с.

11.00 – 13.30 Первое заседание

 

Заседание ведет Андрей Дмитриевич Михайлов (чл.-корр. РАН, ИМЛИ)

 

Вступительное слово –

Андрей Дмитриевич Михайлов

(член-корреспондент РАН, руководитель проекта “Россия и русские в художественном творчестве зарубежных писателейXVII –XX вв.”)

Кирилл Александрович Чекалов (ИМЛИ, д.ф.н.).

Россия Смутного времени в зеркале романа барокко (М. Бизаччони).

Наталья Борисовна Калашникова (МГПУ, к.ф.н.).

Ян Стрёйс. Голландский опыт путешествия в Московию.

Ирина Карловна Стаф (ИМЛИ, к.ф.н.).

Николай I как литературный персонаж (Жакоб-библиофил и маркиз де Кюстин).

Елена Павловна Гречаная (ИМЛИ, д.ф.н.).

Россия в творчестве Ксавье де Местра.

Ирина Николаевна Лагутина (ИМЛИ, д.ф.н.).

Стереотипы о России в творчестве Коцебу в контексте русской реальности XVIII в.

Александр Иосифович Федута (Минск, к.ф.н.).

Н.Н. Новосильцов в польской литературе первой половины XIX века.

 

14.00 – 16.30 Второе заседание

Заседание ведет Елена Владимировна Халтрин-Халтурина (к.ф.н., ИМЛИ)

Наталья Тиграновна Пахсарьян (МГУ, д.ф.н.).

Первые русские впечатления А. Дюма: характеры и пейзажи.

Ольга Бодовна Кафанова (Томский ГУ, д.ф.н.).

Жорж Санд и Россия.

Яна Сергеевна Линкова (МГПУ, к.).

Образ России и русских в путевых заметках Теофиля Готье

Людмила Ивановна Сигида (МГУС, к.ф.н.).

Теофиль Готье о России

Екатерина Эдуардовна Овчарова (СПбГУ, соискатель, доцент).

Россия в творчестве Анатоля Франса.

Екатерина Павловна Зыкова (ИМЛИ, д.ф.н.).

Образы россиян в творчестве Р. Браунинга.

Григорий Михайлович Кружков (РГГУ, д.ф.н., Ph.D. in English).

Россия в творчестве Уоллеса Стивенса.

Елена Ерасова  (РГГУ, аспирант).

Макс Бирбом и пародия на русскую литературу.

 

17.00 – 19.00 Третье заседание

Заседание ведет Ирина Николаевна Лагутина (д.ф.н., ИМЛИ)

Андрей Дмитриевич Михайлов (ИМЛИ, чл.-корр. РАН).

Россия и русские в книгах М. Пруста.

Оксана Владимировна Тимашева (МГПУ-УРАО, к.ф.н.).

Жанр путевых заметок  и затекстовая реальность. (Дюамель "Поездка в  Москву", 1927; Мальро "Записные книжки об СССР").

Елена Евгеньевна Соловьева (Череповецкий ГУ, к.ф.н.).

Русская история глазами английских писателей XX века (Екатерина Вторая в пьесе Б. Шоу “Великая Екатерина” и романе М. Брэдбери “В Эрмитаж!”).

Ярослава Юрьевна Муратова (Литературный институт им. А.М. Горького, к.ф.н.).

Малколм Брэдбери и его роман “В Эрмитаж!”.

Наталия Александровна Соловьева (МГУ, д.ф.н.).

Русский национальный характер в интерпретации Орландо Фиджеса.

Москва

17 – 19 июня 2008 г.

 

 

 

17 июня. Вторник

 

Конференц-зал

ИМЛИ РАН

 

10.30 — 11.00       Регистрация участников конференции

11.00 — 14.00       Открытие конференции.

                              Утреннее пленарное заседание

15.00 — 18.00       Дневное пленарное заседание

 

 

18 июня. Среда

 

Конференц-зал

ИМЛИ РАН

 

11.00 — 14.00       Утреннее пленарное заседание

15.00 — 18.00       Дневное пленарное заседание

 

 

19 июня. Четверг

 

Конференц-зал

Государственного музея В.В.Маяковского

 

12.00 — 14.00       Круглый стол «Книги и статьи о Маяковском
                                 последних лет, театральные постановки по 
                                 его произведениям»

15.00 — 16.00       Презентация книги «Творчество Маяковского

                                 в начале XXI века: новые задачи и пути
                                 исследования»

                                 (М.: ИМЛИ РАН, 2008)

 

 

Регламент  конференции

 

Доклад – 15 минут

Прения по докладу – 5 минут

 

17 июня. Вторник

Утреннее заседание. Начало в 11 часов

Конференц-зал ИМЛИ РАН

 

 

Открытие конференции

 

Корниенко Наталья Васильевна, член-корреспондент РАН, заведующая отделом новейшей русской литературы и литературы русского зарубежья ИМЛИ РАН

 

Ушаков Александр Миронович, председатель Оргкомитета конференции, руководитель группы по подготовке Полного собрания сочинений В.В.Маяковского

 

Д о к л а д ы

 

Небольсин Сергей Андреевич (Москва, ИМЛИ)

Маяковский в контексте мировой культуры

 

Терехина Вера Николаевна (Москва, ИМЛИ)
Маяковский в зарубежных исследованиях последних лет

Зайцев Владислав Алексеевич (Москва, МГУ)

О восприятии творчества Маяковского сегодня

 

Стригалев Анатолий Анатольевич (Москва, Институт искусствознания)

Маяковский — книжный художник

 

Спендель Джованна (Италия, Туринский университет)
Размышления о читателе в поэзии Маяковского

 

Ушаков Александр Миронович (Москва, ИМЛИ)

Об отношении Маяковского к религии и религиозному сознанию

(от ранних произведений до поэмы «Владимир Ильич Ленин»)

Спиридонова Лидия Алексеевна (Москва, ИМЛИ)
Маяковский и Горький (новый взгляд)

Колесникова Лариса Ефремовна (Москва, ГММ)
История одного автографа (В.В.Маяковский – В.В.Лебедеву)

Поляков Тарас Пантелеймонович (Москва, Российский институт культурологии Министерства культуры и РАН)
Концепция стационарной экспозиции Государственного музея В.В.Маяковского как историко-литературная проблема

 

 

Перерыв

14.00 — 15.00

 

 

17 июня. Вторник

Дневное заседание. Начало в 15 часов

Конференц-зал ИМЛИ РАН

 

Заседание ведут В.А.Зайцев и С.Е.Стрижнева

 

Галушкин Александр Юрьевич (Москва, ИМЛИ)

Цена одной буквы: от Лефа к Рефу

 

Шокальский Ежи (Варшава)

Маяковский и Чаренц (из архивных источников)

ШУБНИКОВА-Гусева Наталья Игоревна (Москва, ИМЛИ)
Маяковский и Есенин: диалог поэтов

Воронцова Галина Николаевна (Москва, ИМЛИ)

«Мы — семена нового человечества» 
(Футуризм и футуристы в романе А.Толстого «Хождение по мукам»)

Субботин Сергей Иванович (Москва, ИМЛИ)
Маяковский: неизвестные архивные материалы

Большухин Леонид Юрьевич (Нижний Новгород, НГУ им.Н.И.Лобачевского)
Тема памятника в поэзии В.В.Маяковского

 

Дядичев Владимир Николаевич (Москва, ИМЛИ)
Поэма Маяковского «Рабочим Курска…» (история создания и восприятия)

 

Никульцева Виктория Валерьевна (Москва, МГОУ)

Неолексика Владимира Маяковского и Сергея Есенина (общее и различное)

 

Селезнев Леонид Анатольевич (Москва, ГММ)
Поэт Николай Дозоров и «опыт Маяковского» (Об агитационно-пропагандистских стихах Арсения Несмелова 1930-х гг.)

 

Гачева Анастасия Георгиевна (Москва, ИМЛИ)

Статья К.А.Чхеидзе «Комментарий к Маяковскому» (1932): Поэтическое творчество сквозь философскую призму

Столяров Олег Олегович (Москва, МГОУ)
Проблема працивилизации в творчестве Маяковского

Лобанова Марина Валерьевна (Москва, МГОУ)

 Основные тенденции изобразительного искусства начала ХХ века и творчество раннего Маяковского

 

 

18 июня. Среда

Утреннее заседание. Начало в 11 часов

Конференц-зал ИМЛИ РАН

Заседание ведут А.В.Валюженич и В.Н.Терехина

 

Корниенко Наталья Васильевна (Москва, ИМЛИ)
«Река по имени ”факт“» В.Маяковского и «Тихий Дон» М.Шолохова

Королева Нина Валерьяновна (Москва, ИМЛИ)

Социальный заказ и драматургия Маяковского

 

Валюженич Анатолий Васильевич (Астана)

Лиля Брик: 15 лет после Маяковского (1930 — 1945)

 

Иванова Евгения Ивановна (Москва, ИМЛИ)

Яковлева Елена Пантелеевна(Санкт-Петербург, ГРМ)

К истории отношений Маяковского и Чуковского (новые материалы)

 

Орлицкий Юрий Борисович (Москва, РГГУ)
Проза Маяковского как «проза поэта»

 Туранина Неонила Альфредовна (Белгород, БГУ)

Метафора Маяковского в структуре контекста

 

Величко Виктория Николаевна (Киев, Музей истории г. Киева) 
Новые материалы семьи Кузьминых (из московского и киевского альбомов)

 

Кацис Леонид Фридович (Москва, РГГУ)
«Для голоса» Маяковского и Лисицкого. (Проблема текстологии. Структура и оформление)

 

Двинятина Татьяна Михайловна

Крусанов Андрей Васильевич (Санкт-Петербург, Музей истории Санкт-Петербурга)

Судьба заумника (по материалам личного фонда А.В.Туфанова в Пушкинском доме

 

Иньшакова Евгения Юрьевна (Москва, ГММ)
Герой конструктивистского плаката В.В.Маяковского

 

Крылова Наталья Владимировна (Петрозаводск, КГПУ)
Муж+чин: гендерные экспликации власти в творчестве В.В.Маяковского

 

Алексеева Лариса Константиновна (Москва, ГЛМ)

Выставка «20 лет работы Маяковского»: история, реконструкция, проблемы современного прочтения

 

 

Перерыв

14.00 — 15.00

 

 

18 июня. Среда

Дневное заседание. Начало в 15 часов

Конференц-зал ИМЛИ РАН

 

Заседание ведут Михаил Вайскопф и Н.А.Туранина

 

Ивлев Дмитрий Данилович (Москва, РУДН)
Маяковский: рождение поэта

Дьячкова Екатерина Васильевна (Москва, Литературный институт им. А.М.Горького)
Маяковский – детям: из опыта прочтения

 

Бобилевич Гражина (Варшава, Институт славистики)

Об одном из мотивов поэмы Маяковского «Про это»

Примочкина Наталья Николаевна (Москва, ИМЛИ)
Горький и футуристы

Арензон Евгений Рувимович (Москва, ИМЛИ)
Маяковский в 1927 году

 

Сарафанова Наталья Владимировна (Москва, ГЛМ)
Традиции русского народного театра в творчестве Маяковского

Вайскопф Михаил (Израиль)
Маяковский и традиция «официальной народности» в советской риторике 1920-х гг.

 

Зименков Алексей Павлович (Москва, ИМЛИ)
Творческая воля Маяковского как текстологическая проблема

 

Тюрина Елена Александровна (Москва, ИМЛИ)

О проблемах текстологической подготовки выступлений В.Маяковского в стенографической записи

 

Антипова Галина Александровна (Москва, ГММ)
Типология текстов и типология изданий В.В.Маяковского: к постановке проблемы

 

Скороходов Максим Владимирович (Москва, ГММ)

Об источниках научной биографии Маяковского

 

Алпатова Светлана Викторовна (Москва, ИМЛИ)
Трагедия «Владимир Маяковский» в сопоставлении с оперой А.Крученых «Победа над солнцем»

 

Самсонова Ирина Валентиновна (Москва)
О памятнике Маяковского скульптора Гурама Кордзахия

 

 

19 июня. Четверг

Конференц-зал

Государственного музея В.В.Маяковского

 

12.00 — 14.00     Круглый стол «Книги и статьи о Маяковском 
                               последних лет, театральные постановки по его 
                               произведениям»

                               Выступают: А.М.Ушаков, С.Е.Стрижнева, 
                               Б.М.Сарнов, С.С.Лесневский, В.П.Смирнов, 
                               Михаил Вайскопф, В.А.Зайцев, Л.Ф.Кацис, 
                               А.В.Валюженич, Н.И.Королева, В.Н.Дядичев, 
                               Л.А.Селезнев, В.Н.Терехина и др.

                               

15.00 — 16.00     Презентация книги «Творчество Маяковского

                               в начале XXI века: новые задачи и пути 
                               исследования» (М.: ИМЛИ РАН, 2008)


 

 

 

 

Оргкомитет конференции

 

А.М.Ушаков (председатель Оргкомитета), С.Е.Стрижнева (сопредседатель Оргкомитета), А.П.Зименков (секретарь Оргкомитета), М.А.Немирова, В.Н.Терехина, Е.А.Тюрина

 

 

 

 

 

Институт мировой литературы им.А.М.Горького

Поварская ул., д. 25а (метро «Баррикадная»)

 

 

 

Государственный музей В.В.Маяковского

Мясницкая ул., д. 6, строение 4 (метро «Лубянка»)

 

 

 

 

 

Контактные телефоны

 

290–50–30; 290–53–08 (ИМЛИ)

8(495)621–65–91; 8(495)621–95–37 (ГММ)

Второго и девятого июня  Отдел литератур Европы и Америки новейшего времени проводит конференцию на тему:

«Соотношение направлений в литературе рубежа 19-20 вв. Национальные варианты».

Приглашаются все желающие.

 

Место проведения конференции: ИМЛИ РАН, 2-й этаж, Каминный зал.

 

Время начала конференции будет уточняться.

 

Доклады:

 

В.В.Полонский. Как писать новую историю литературы эпохи модернизма. На материале русской литературы.

А.П.Саруханян. Английская поэзия: от эстетизма к символизму.

М.И.Свердлов. Киплинг: к проблеме трансформации романтических мифов.

Т.В.Балашова. От Флобера к Прусту: трансформация нарративности.

Е.Д.Гальцова. Ипостаси французского символизма.

Т.В.Кудрявцева. Художественная парадигма немецкой литературы на рубеже 19-20 вв.

И.Н.Лагутина. Соотношение символизма и натурализма в литературе Германии рубежа 19-20  веков.

В.Д.Седельник. Франк Ведекинд: от натурализма к экспрессионизму.

А.А.Мацевич. Типологические особенности литературного процесса Швеции на рубеже 19-20 вв.

А.Б.Можаева. Спектр литературных течений Испании конца 19-начала 20 вв.

М.В.Суслова. Испанское поколение 98 года как синтез литературного развития рубежа 19-20 вв.

А.Б.Базилевский. Динамика направлений в польской литературе на рубеже 19-20 вв.

М.Л.Карасева. Спектр направлений сербской литературы на рубеже 19-20 вв.

А.П.Уракова. Концепт рубежа веков в «Воспитании Генри Адамса».

В.Б.Земсков. Хосе Энрике Родо: эстетизм и символизм в культурологи Латинской Америки.

Ю.Н.Гирин. Рубен Дарио – фигура рубежа.

А.Ф.Кофман. Спектр литературных течений Испанской Америки на рубеже 19-20 вв.

М.Ф.Надъярных. Машшаду де Ассиз: художественные трансформации в бразильской литературе рубежа 19-20 вв.  

ОРГКОМИТЕТ:

Вадим Владимирович Полонский, зав. отделом русской литературы конца XIX – начала XX  в.

ИМЛИ РАН, кандидат филологических наук (председатель);

Ирина Степановна Приходьковедущий научный сотрудник ИМЛИ РАН, доктор филологических наук, профессор, председатель Блоковской комиссии при Научном совете «История мировой культуры» РАН, (отв. за научную программу);

Светлана Михайловна Мисочникдиректор музея-заповедника А.А. Блока, кандидат филологических наук (отв. за культурную программу);

Дина Махмудовна Магомедова,  зав. кафедрой русской литературы РГГУ, доктор филологических наук, профессор, зав. Блоковской группой по изданию ПАСС А.А. Блока ИМЛИ;

Елена Валерьевна Глухова, старший научный сотрудник ИМЛИ РАН, кандидат филологических наук, сотрудник Блоковской группы   

 

 

Тел. Оргкомитета: (495)949-44-13; (495)994-04-67  

E-mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.;   Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.;

 

 

Регламент конференции:

 

доклады – 15 минут

сообщения – 10

 

 

Место проведения:

 

26 и 27 июня – Институт мировой литературы им. А.М. Горького РАН (Поварская ул., 25а);

28 июня – Государственный  историко-литературный и природный музей-заповедник А.А. Блока

(Шахматово-Тараканово)

 

 

 

26 июня, четверг

 

10.30 – 11.00 Регистрация

 

11.00.  Открытие  конференции. Пленарное заседание. 

            Ведущие: Вадим Владимирович Полонский, Ирина Степановна Приходько

 

           Дина Махмудовна Магомедова (Москва). Газетные подтексты статьи А. Блока «Стихия и культура»

           Дануше Кшицова  (Брно). Отзвуки лирики в драматургии А. Блока («Песня судьбы»)

          Альберт Петрович Авраменко (Москва). А. Блок и «Золотое руно» в 1908 году

          Ольга Алимовна Богданова (Москва). «”Беспочвенность” – черта подлинно русская»: размышления А.А. Блока о “земле” в культурном контексте эпохи

          Ирина Степановна Приходько (Москва). «Крушение героя» в сознании А. Блока 1908 года   

          Любовь Геннадьевна Кихней (Москва). Блоковская концепция «стихии и культуры» в полемическом осмыслении Осипа Мандельштама

                       

14.00 – 15.00. Перерыв на обед  

 

15.00 – 18.00. Дневное заседание

            Ведущие: Дина Махмудовна Магомедова и Олег Андершанович Лекманов

 

            Ирина Александровна Ревякина (Москва). Биографические и культурные контексты цикла «Возмездие» (1908 – 1913)

            Мария Дёндёши (Будапешт). 1908 год А. Блока в контексте немецкоязычной литературы эпохи

            Наталья Александровна Молчанова (Воронеж). Экспрессионистические тенденции в творчестве А. Блока 1908 года

            Евгений Григорьевич Таран (Москва). Драматическая поэма «Песня Судьбы» в издании «Алконоста». (Отзвуки 1908 года в творческом сознании А. Блока после революции)

            Дмитрий Николаевич Замятин (Москва). Географические образы в поэтическом цикле Александра Блока «На поле Куликовом»

            Нина Ивановна Ищук-Фадеева (Тверь). «Незнакомка» А. Блока в контексте    драматической трилогии                      

            Олег Андершанович Лекманов (Москва). Книга стихов как большая форма в культуре русского модернизма    

 

27 июня, пятница

 

10.00 - 14.00   Утреннее заседание

            Ведущие: Елена Валерьевна Глухова  и Светлана Дмитриевна Титаренко

 

            Наталья Николаевна Примочкина (Москва). Антиномия культура – цивилизация в восприятии А. Блока

            Наталья Константиновна Кашина (Кострома). Культурогемы в образной системе «Песни Судьбы» А. Блока

            Ольга Валерьевна Февралева (Владимир). «Земля в снегу»: диалектика стихийных концептов в творчестве А. Блока

            Анна Евгеньевна Рылова (Шуя).  Плат/платок в текстах А. Блока 1908 года

            Елена Юрьевна Кукушкина (Москва). Семантический ореол слова голос в лирике А. Блока

            Татьяна Васильевна Игошева (Великий Новгород). “Имеславие” как сюжет в ранней лирике А. Блока

            Сергей Андреевич Небольсин (Москва). Италия в наследии А. Блока

            Светлана Дмитриевна Титаренко (Санкт-Петербург). А. Блок и прерафаэлиты

 

14.00 – 15.00  Перерыв на обед

 

15.00 – 18.00    Дневное заседание

            Ведущие: Татьяна Васильевна Игошева  и Любовь Геннадьевна Кихней

 

            Владимир Борисович Микушевич (Москва). Кто мчится по ржи? Светлая Жена в поэзии А. Блока

            Елена Валерьевна Глухова (Москва). Андрей Белый об Александре Блоке: анализ образности и духовная биография

            Ольга Владимировна Шалыгина (Москва). «О жизнь мы разбились по-разному» (1908 год в воспоминаниях А. Белого о А. Блоке)

            Наталья Васильевна Дзуцева (Иваново). «Вот это истинный “тон”… (А. Блок и Вяч. Иванов: мыслительный диалог 1908 года)

Светлана Владимировна Федотова (Тамбов). “Память жанра” в поэзии Вяч. Иванова и А. Блока

            Анастасия Геннадьевна Кулик (Воронеж). Раздел стихотворений как особая циклическая форма в «Лирической трилогии» А. Блока (“Родина”)

            Дарья Александровна Завельская (Москва). Сюжетная и субъективная логика в поэме «Двенадцать»

Вера Васильевна Королева (Владимир). Явление художественной синестезии в творчестве А. Блока и Э.Т.А. Гофмана

 

28 июня, суббота

 

9.00 – 11.00.  Москва, ст. метро Речной вокзал. Встреча гостей и участников конференции. Отъезд в музей-заповедник А.А. Блока

 

11.00 – 12.30 Утреннее заседание (в Тараканово)

 

           Владимир Петрович Енишерлов (Москва). «Между двумя станами». Интерпретация «символического события русской истории» в статье Л.Н. Гумилева «Эпоха Куликовской битвы» (1980) и цикла А. Блока «На поле Куликовом»  

          Владимир Микушевич. “И невозможное возможно…”. Александр Блок в русской поэзии XXI века

Презентация сборника «Шахматовский вестник. Выпуск  №9». М.: Наука, 2008 

          С.М. Мисочник (Генеральный директор Музея-заповедника А.А. Блока), И.С. Приходько (составитель,  ответственный редактор), Т.Е. Филиппова (главный редактор, зам. директора издательства «Наука»), Е.Ю.Жолудь (зав. редакцией «Наука – культура»), А.В. Бездидько (редактор)

 

Закрытие конференции.  Круглый стол.

 

12.30 – 13.30. Обед

 

13.30 – 18.30 Экскурсия по Музею-заповеднику А.А. Блока (Шахматово, Тараканово, Боблово)

 

18.30 – Отъезд в Москву.

Предположительные сроки проведения: 2008, 1-3 сентября.

Место проведения – ИМЛИ РАН, Москва; возможно участие РГГУ как одного из организаторов.

 

Предлагаемая в неолатинских поэтиках 12 -13 веков классификация стилей основывалась на тематических признаках; образцами высокого, среднего и низкого стиля служили «Энеида», «Георгики» и «Буколики» (известно и графическое изображение этой классификации: «колесо Вергилия», где для каждого стиля указаны герои и их атрибуты). Словесный ряд имел подчиненное значение: он должен был «соответствовать» избранной материи. Категория «подобающего» (« decorum ») имела для этого времени первостепенное значение, смешение стилей и нарушение декорума долгое время считалось предосудительным. Наряду с системой трех стилей те же поэтики предлагали и другую стилистическую градацию: учение о трудном и легком слоге, основанное на предпочтительном выборе определенных риторических фигур; трудный слог иногда коррелирует с высоким стилем, тогда как среднему стилю в этой двучленной системе точного соответствия не находится. В 14 -15 веках – сначала в Италии, а затем и в других странах – утверждается эстетический идеал «разнообразия» («varietas»), применяемый прежде всего к оценке словесного материала. Теперь поэту вменяется в обязанность варьировать стили, чтобы навевать читателю то одни, то другие эмоции и не усыплять его монотонностью; «разнообразие» может цениться как признак оригинальности автора. В 14 -15 веках (в частности во Франции) разные системы стилей, как кажется, сосуществуют, накладываются друг на друга – в этом отношении, как и во многих других, эпоха позднего средневековья представляется наиболее сложной и одновременно интригующе интересной.

 

Существует немало исследований, посвященных теории трех стилей – ее античным источникам и эволюции в Средние века, ее разнообразным модификациям и отдельным слагаемым[1]. Тем не менее филолог-медиевист сталкивается со значительными трудностями, если перед ним стоит задача анализа того или иного произведения с использованием известного ему теоретического инструментария, – иначе говоря, если требуется обнаружить в этом произведении признаки какого-либо одного стиля или же показать, что речь идет о смешении (осознанном или невольном) нескольких стилей. Это не случайно: литературная практика в ее соотношении с теорией трех стилей изучена далеко не так тщательно, как трактаты, в которых эта теория излагается. Насколько мне известно, не существует работ, где бы такая задача решалась на материале значительного объема (на примерах разных произведений, относящихся к нескольким эпохам). Замечания на этот счет по большей части рассеяны в трудах, посвященных литературной теории, и не носят систематического характера; исследования, в которых такая задача ставится применительно к отдельному жанру, автору или произведению, весьма немногочисленны[2].

Трудности приложения к какому-либо произведению средневековой литературы терминов теории трех стилей обусловлены также известной ущербностью и противоречивостью самой этой теории. В самом деле, тематическая классификация трех стилей, о которой сказано выше, далеко не исчерпывает всего многообразия средневековой литературы. Вне пресловутого «колеса Вергилия» остаются практически вся лирика (за исключением пастурелл), многочисленные аллегорические произведения, дидактика (в том числе куртуазная), хроника и т.д. Мешает и то, что стилям присваивались разные эпитеты, давались различные определения. Так, «низкий стиль» именовался и « subtilis », и « humilis », причем первый термин мог значить «простой», «ясный», «точный», но также, как это ни парадоксально, «утонченный», «изысканный», «изящный», – не исключено, что Гильом де Машо сознательно играет этими значениями, говоря о свойствах своего «гения» (« engin si soutil»[3]). Что касается среднего стиля, то он представляется едва ли не наиболее сложным для изучения. В поэтиках он зачастую определяется косвенно – ни слишком высокий, ни слишком низкий. Некоторые исследователи связывают его с наррацией, но так ли это?

Укажем наконец, что недостаточное знание истории языка зачастую не позволяет оценить, имеем ли мы дело с «подобающим» или «неподобающим» определенному предмету словесным рядом, а несовпадение современных и средневековых эстетических критериев мешает отличить стилистическое «разнообразие» от «смешения стилей», т.е. стилистической эклектики. Между тем ясно, что стилистический комментарий – неотъемлемая часть литературоведческой экзегезы, без него полноценное понимание произведения попросту невозможно. Такой комментарий имеет и важное практическое значение: он совершенно необходим переводчику, который, приступая к работе над текстом, должен так или иначе определить его место в стилистической иерархии; впрочем, перевод и понимание – по существу синонимы.

 

Итак, сообщения участников коллоквиума должны быть посвящены анализу конкретных текстов на фоне теории трех стилей, поиску «маркеров», позволяющих либо связать то или иное произведение с определенным стилем, либо показать, что перед нами смешение нескольких стилей, – которое (как ясно из сказанного) подлежит разным оценкам в зависимости от тех или иных факторов.

 

Назову некоторые вопросы, которые могли бы стать предметом обсуждения на коллоквиуме.

Сфера применения теории трех стилей; совокупность текстов, подлежащих или не подлежащих анализу в рамках теории трех стилей.

 

Элементы литературной рефлексии (прямые или косвенные отсылки к тому или иному стилю, упоминания слагаемых и концептов теории трех стилей).

 

Тематические и элокутивные признаки трех стилей, вычленяемые при анализе текстов.

 

Латинизмы, семантические и синтаксические кальки: признак высокого стиля или стилистического разнообразия?

 

Возможен ли средний стиль в средневековой лирике; если да, то начиная с какого времени?

 

Способы выражения «подобающего» в литературном материале.

 

Признаки нарушения «декорума», манифестации «неподобающего».

 

«Подобающее» и «неподобающее» в зеркале дидактических сочинений, регламентирующих поведение индивида и социальных групп: князя, рыцаря, монаха, клирика, отдельных сословий, влюбленных и т. п.

 

Способы выражения «разнообразия» (« varietas »); можно ли рассматривать соединение высоких и низких тематических элементов, характерное для литературы позднего Средневековья, как осознанное стремление к идеалу «разнообразия» (например, в «Правдивом сказе» Гильома де Машо, в «Декамероне» Боккаччо)?

 

Трихотомия и дихотомия стилей в разные периоды Средневековья.

 

Учение о превосходстве среднего стиля над другими (во Франции конца 15 - начала 16 века) и формирование языковой нормы.

 

 

Конференция будет проходить в течение трех дней; доклады и дискуссии будут сопровождаться синхронным переводом.

Возможно, будет организован круглый стол для аспирантов, предусматривающий краткие выступления (15 минут).

Труды конференции будут опубликованы.

 

 

Просим направлять резюме докладов (1800 знаков) по адресу: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

 

Предполагаемый список иностранных участников :

J.Cerquiglini-Toulet (Univ. Paris-IV, Département de littérature médiévale) ; F.Cornillat (Univ.Rutgers, New Jersey) ; L.Dulac (équipe d’accueil EA 1970 « Moyen Age, Renaissance, Baroque », Univ. Paul Valéry, Montpellier), J.-C.Mühlethaler (Univ. de Lausanne, Département de littérature médiévale) ; M.Lacassagne (Univ. de Reims) ; T.Lassabatère (Laboratoire de Médiévistique Occidentale de Paris, Univ. Paris-I) ; M.Zinc (Académie des Inscriptions et Belles lettres, Collège de France).

 

Предполагаемый список российских участников: М.Абрамова (МГУ); М.Андреев (ИМЛИ, ИВГИ); Е.Гуревич (ИМЛИ); Л.Евдокимова (ИМЛИ); И.Ершова (РГГУ); А.Журбина (ИМЛИ); Ю.Иванова (ИМЛИ; Институт гуманитарных историко-теоретических исследований при Высшей школе экономики); В.Лукасик (МГУ); И.Матюшина (ИВГИ); Е.Мурашкинцева (РГГУ); М.Ненарокова (ИМЛИ); В.Смирнова (МГУ); И.Стаф (ИМЛИ); К.Чекалов (ИМЛИ)

 

 

Л.В.Евдокимова,

Доктор филологических наук,

Ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН



[1] Помимо классических исследований (E.Faral, Les arts poétiques du XIIe et XIIIe siècles, Paris, 1924 ; Slatkine-Champion, 1982; E.De Bruyne, Etudes d’esthétique médiévale, t.1-3, Brugge, 1946 ; E.R.Curtius, Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter, 1948 ; H.Lausberg, Handbuch der literarischen Rhetorik, t.1-2, München, 1960 ; F.Quadelbauer, Die antike Theorie der Genera dicendi im lateinischen Mittelalter, Wien, 1962 ; G.Genette, « Fictio et dictio », in : Figures III, 1972 ; J.J.Murphy, Rhetoric in the Middle Ages. A History of Rhetorical Theory from St.Augustine to the Renaissance, 1974), ср. также работы более позднего времени, посвященные отдельным «стилям», слагаемым системы стилей и ее модификациям, а также авторам, развивавшим учение о стилях: D.K.Schuger, « The Grand Style and the « genera dicendi » in Ancient Rhetoric », in : Traditio, v.40, 1984, p.1-42; A.N.Cizek, Imitatio und Tractatio. Die literarisch-rethorishe Grundlagen der Nachahmung in Antike und Mittelalter, Tübingen, 1994 (категории « aptum » и « varietas »; неолатинские поэтики и учение об « elocutio » и « dispositio »); F.Urbanek, «Die drei antik-mittelalterlichen Genera Dicendi in weiteren Aufgliederung », in: Mittellateinische Jahrbuch, v.30 (2), 1995, p.1-29; P.Mack, « Vives De ratione dicendi: Structure, Innovations, Problems », in : Caliber. Journal of the University of California Press, v.23, n 1, 2005, p.65-92. Особенно отметим раздел о стилях в недавно опубликованном труде : Poétiques de la Renaissance. Le modèle italien, le monde franco-bourguignon et leur ritageen France au XVIe siecle, Genève, Droz, 2001, p.91-158 (ch.VII. Le Style : F.Cornillat et J.-C.Mühlethaler, « L’elocutio au XVe siècle » ; P.Galland-Hallyn et L.Diez, « Le style au Quattrocento et au XVIe siècle »), где содержится исчерпывающий обзор теории стилей для указанного периода; том включает большую библиографию.

[2] Ср., однако, масштабный проект А.Гардта (A.Gardt), посвященный истории риторики и практической реализации ее предписаний (главным образом на немецком материале): http://www.uni-kassel.de/hrz/db4/extern/gardthome/Konzept-Englisch/index.php. См., кроме того, статьи: D.Kelly, « Matière and Genera Dicendi in Medieval Romance », in : Yale French Studies, n 51, 1974, p.147-159 (на примере французского романа и эпоса); F.Urbanek, « Die Genera Dicendi in der Dichtung Walters von der Vogelweide », in : Zeitschrift deutsche Philologie, v.114, 1995, p.1-28. Ср, например, замечание Ф.Корнийа об августиновском определении «среднего стиля» (согласно Августину, произведение среднего стиля обращено к христианину-единомышленнику, который не нуждается ни в поучении, ни в убеждении) и значении этого определения для великих риториков: F.Cornillat, « Or nemens ». Couleurs de l’Eloge et du Blâme chez les « Grands rhétoriqueurs », Paris, 1994, p.223-253. Ср., кроме того, замечание П.Галлан-Аллена и Л.Диеза о распространении во второй половине 15 века сборников «стихов на случай» в связи с модой на стилистическое «разнообразие»: P.Galland-Hallyn et L.Diez, op. cit. Ср. также мои статьи: L.Evdokimova, « Vers et prose au début du XIIIe siècle: le Joseph de Robert de Boron », in : Romania t.117, 1999, p.448-473 (при переходе от стихотворной редакции романа Робера де Борона к прозаической стилистический регистр повышается: прозаическая редакция наделяется чертами высокого стиля); L.Evdokimova, « La vie ‘X’ de sainte Marie l'Egyptienne. Entre prose et vers: du style sublime au style moyen », in : Romania, t. 118, 2000, p.431-448. Ср. также мою статью о первых французских переводах Теренция, где оба перевода анализируются в терминах теории трех стилей: Л.В.Евдокимова, «Два французских перевода комедий Теренция в издании А.Верара: стилистическая и социальная ориентация переводчиков» в кн.: Стих и проза в европейских литературах Средних веков и Возрождения, Москва, Наука, 2006, с.215-275. – Отметим попутно, что литературная реализация учения об « elocutio » (легком и трудном слоге, а также подобающих им риторических фигурах) изучена несравненно лучше. Начало изучению этой проблематики положил Э.Фараль (E.Faral, op. cit.) ; см. также классическую работу Р.Драгонетти, в которой структура куртуазной песни рассматривается как последовательность риторических фигур, варьирующих, опевающих одну и ту же тему: R.Dragonetti,La technique poétique des trouvères dans la chançon courtoise. Contribution à l’étude de la rhétorique médiévale, Brugge, 1960.

[3] Ср. название книги Ж.Серкильини: J.Cerquiglini, « Un Engin si soutil ». Guillaume de Machaut et l’écriture au XIVe siècle, Paris, Champion, 1985 ; retirage : 2001.

 

Institut de littérature mondiale, Moscou

 

 

Colloque franco-russe «La Théorie des trois styles et les littératures européennes au Moyen Age. Les arts poétiques et la pratique littéraire »

 

 

Le colloque que nous envisageons d’organiser aura lieu en 2008, 1-3 septembre.

Il se déroulera à l’Institut de littérature mondiale, Moscou, rue Povarskaïa, 25 a. L’Université des sciences humaines participe probablement à son organisation.

 

 

Il ne serait pas inutile de rappeler, d’une manière succincte et nécessairement schématique, certaines particularités de la doctrine médiévale des trois styles, afin de faciliter la compréhension des buts du colloque. La classification des styles exposée dans les arts poétiques médio-latins des XIIe-XIIIe siècles est basée essentiellement sur les critères thématiques ; les oeuvres de Virgile servent d’exemple pour les trois styles : l’« Enéide » pour le style sublime, les « Géorgiques » pour le style moyen, les « Bucoliques » pour le style bas. (On connaît la représentation graphique des trois styles sous forme de la « roue de Virgile », où chaque style figure avec les personnages appropriés, qui sont munis des attributs convenables). En ce qui concerne la matière verbale, sa place est secondaire : elle doit « convenir » aux sujets et aux personnages choisis ; la notion du « décorum » est primordiale à cette époque ; le mélange des styles, ainsi que l’infraction des règles du « décorum » sont considérés comme des défauts que l’écrivain doit éviter. A part le système des trois styles, les arts poétiques médio-latins proposent une autre gradation des styles : celle de l’  « ornatus facilis » et de l’ « ornatus difficilis » fondée sur le choix de certaines figures rhétoriques ; des auteurs médiévaux comparent parfois l’« ornatus difficilis » au style sublime, tandis que le style moyen s’avère exclu du système dichotomique. Aux XIVe-XVe siècles, d’abord en Italie, et plus tard dans d’autres pays, l’idéal esthétique de la « variété des styles » (la « varietas ») se répand progressivement ; l’épithète « varié » caractérise la matière verbale, le vocabulaire. En accord avec cet idéal, on impose maintenant au poète parfait d’utiliser des styles pers, afin d’éveiller les émotions différentes du lecteur et de ne pas l’endormir par une monotonie; parfois, la « variété des styles » est considérée comme l’expression de l’inpidualité d’un auteur. Aux XIVe-XVe siècles (en France, en particulier), des systèmes hétérogènes coexistent et se superposent, semble-t-il – , à cet égard l’époque du Moyen Age tardif apparaît comme la plus complexe et en même temps énigmatique.

Il existe beaucoup d’ouvrages consacrés à la théorie des trois styles – à ses origines gréco-latines, à son évolution à l’époque médiévale, ainsi qu’à ses modifications plus tarpes et ses composantes perses[1]. Toutefois, le philologue-médiéviste se heurte à des difficultés considérables, lorsqu’il se fixe la tâche d’analyser une oeuvre littéraire en utilisant les termes médiévaux de la théorie des styles – autrement dit, s’il essaie de repérer les indices d’un style distinct dans un texte choisi ou bien de démontrer qu’on est en face d’un mélange des styles, conscient ou inconscient. Ceci n’est pas dû au hasard : la pratique littéraire, confrontée à la théorie des trois styles, est étudiée beaucoup moins que les traités eux-mêmes. A ma connaissance, il n’existe pas de travaux où ces problèmes seraient étudiés sur un matériel étendu – sur les exemples des plusieurs oeuvres appartenant à des siècles différents. Les observations à ce sujet sont dispersées pour la plupart des cas dans des livres consacrés à la théorie littéraire et elles ne forment pas de système ; les études où ces problèmes se posent par rapport à un genre, un auteur ou une oeuvre ne sont pas nombreuses[2].

Les difficultés de l’application de la théorie des trois styles à un texte médiéval sont conditionnées par le caractère imparfait et contractoire de la théorie elle-même. En effet, la classification thématique des trois styles est loin d’épuiser la persité de la littérature médiévale. Presque tous les poèmes lyriques (à l’exception des pastourelles), de nombreuses oeuvres allégoriques et didactiques (y compris des traités courtois), les chroniques – voici la liste très incomplète des textes qui restent en dehors de la « roue de Virgile ». De plus, les styles reçoivent dans les traités des épithètes et des définitions différentes, ce qui complique l’affaire. Ainsi, le style bas est nommé tantôt « subtilis », tantôt « humilis », la première épithète a plusieurs significations (« simple », « clair », « exact », mais aussi, paradoxalement, « raffiné », recherché », « élégant » ; il n’est pas exclu que Guillaume de Machaut joue parfois d’une manière concsiente de ces significations, lorsqu’il définit les qualités de son « génie » (« engin si soutil »[3]). En ce qui concerne le style moyen, il représente, semble-t-il, le plus de difficultés pour les chercheurs. Dans les arts poétiques, il est décrit surtout d’une manière indirecte – il n’est pas trop élevé et, en même temps, il n’est pas trop bas. Quelquefois, on le lie uniquement à la narration ; mais est-ce que c’est vrai ? Enfin, notons que souvent la connaissance insuffisante de l’histoire de la langue ne nous permet pas de comprendre, si nous sommes en présence du vocabulaire « convenable » ou « inconvenable » à un sujet et que le désaccord des critères esthétiques modernes et médiévaux nous empêche de distinguer la « variété des styles » de leur « mélange », c’est-à-dire, de l’éclectisme. Il est clair toutefois que le commentaire stylistique constitue une partie inséparable de l’exégèse littéraire : il est impossible de comprendre une oeuvre sans essayer d’apprécier sa valeur stylistique. Ajoutons que le commentaire de ce type a une signification pratique indéniable pour le traducteur qui doit situer son original dans une hiérarchie des styles dès qu’il aborde son travail – d’ailleurs, la traduction et la compréhension sont toujours étroitement liées.

 

Ainsi, les contributions des participants du colloque doivent être consacrées à l’analyse des oeuvres littéraires concrètes sur un fond théorique – notamment, à la recherche des indices qui permettent soit d’établir un rapport entre une oeuvre et tel ou tel style, soit de démontrer qu’on est devant un mélange des styles qui, à son tour, peut être apprécier différemment, en dépendance des plusieurs facteurs.

 

Voici quelques questions qui peuvent être discutées lors du colloque.

 

Le champ d’application de la théorie des trois styles ; l’ensemble des textes qui peuvent être soumis (ou non) à l’analyse, dans le cadre de la théorie des trois styles.

 

Eléments de la réflexion littéraire dans une oeuvre (des références directes ou indirectes à un style, des mentions des concepts de la théorie des trois styles).

 

Des indices thématiques ou linguistiques des trois styles que l’examen des textes permet de dégager.

 

Des latinismes, des calques sémantiques et syntaxiques : des signes du style sublime ou de la variété des styles ?

 

Le style moyen, existe-t-il dans la poésie lyrique médiévale ? Et si oui, à partir du quel moment ?

 

Des moyens d’expression du décorum dans des oeuvres littéraires.

 

Les signes de l’infraction des règles du décorum ; les manifestations de l’« inconvenant ».

 

Le « convenable » et l’« inconvenant » face aux traités didactiques qui établissent des règles du comportement d’un inpidu et des groupes sociaux : des princes, des chevaliers, des moines, des clercs, des « états », des amoureux, etc.

 

Les moyens de l’expression de la « variété »; peut-on considérer l’union des éléments thématiques élevés et bas, caractéristique de la fin du Moyen Age, comme une manifestation de l’idéal de la « variété » (en particulier, dans le « Voir Dit » de Guillaume de Machaut ou dans le « Décameron » de Boccace) ?

 

La trichotomie et la dichotomie des styles à des périodes différentes du Moyen Age.

 

La doctrine de l’excellence du style moyen par rapport à d’autres (en France, à la fin du XVe et au début du XVIe siècles) et la formation de la norme linguistique.

 

 

Le colloque aura lieu durant trois jours ; les communications et les discussions seront accompagnées de l’interprétation simultanée.

Les actes du colloque seront publiés.

Une table ronde sera probablemant organisée pour les doctorants qui doivent prévoir des communications courtes (15 minutes).

 

Veuillez envoyer un résumé d’une page jusqu’au 15 janvier 2008 à: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

 

La liste éventuelle des participants français :

J.Cerquiglini-Toulet (Univ. Paris-IV, Département de littérature médiévale) ; F.Cornillat (Univ.Rutgers, New Jersey) ; L.Dulac (équipe d’accueil EA 1970 « Moyen Age, Renaissance, Baroque », Univ. Paul Valéry, Montpellier), J.-C.Mühlethaler (Univ. de Lausanne, Département de littérature médiévale) ; M.Lacassagne (Univ. de Reims) ; T.Lassabatère (Laboratoire de Médiévistique Occidentale de Paris, Univ. Paris-I) ; M.Zinc (Académie des Inscriptions et Belles lettres, Collège de France).

 

La liste éventuelle des participants russes :

M.Abramova (Univ. Lomonosov de Moscou); M.Andreev (IMLI, Institut des hautes études en sciences humaines); E.Gourevitch (IMLI); L.Evdokimova (IMLI); I.Erchova (Université des sciences humaines de la Russie); A.Jourbina (IMLI); J.Ivanova (IMLI; Institut des recheches en historiographie auprès de l’Ecole des hautes études en économie); V.Loukasik (Univ. Lomonosov de Moscou); I.Matiuchina (Institut des hautes études en sciences humaines); E.Mourachkintseva (Université des sciences humaines de la Russie); M.Nenarokova (IMLI); V.Smirnova (Univ. Lomonosov de Moscou); I.Staf (IMLI); C.Tchekalov (IMLI)

 

L.V.Evdokimova,

Docteur ès lettres,

Directeur des recherches



[1] A part les ouvrages classiques (E.Faral, Les arts poétiques du XIIe et XIIIe siècles, Paris, 1924 ; Slatkine-Champion, 1982; E.De Bruyne, Etudes d’esthétique diévale, t.1-3, Brugge, 1946 ; E.R.Curtius, Europäische Literatur und lateinisches Mittelalter, 1948 ; H.Lausberg, Handbuch der literarischen Rhetorik, t.1-2, München, 1960 ; F.Quadelbauer, Die antike Theorie der Genera dicendi imlateinischen Mittelalter, Wien, 1962 ; G.Genette, « Fictio et dictio », in : Figures III, 1972 ; J.J.Murphy, Rhetoric in the Middle Ages. A History of Rhetorical Theory from St.Augustine to the Renaissance, 1974), cf. aussi des travaux plus récents consacrés à un certain style, aux composantes du système des styles, à ses modifications ou aux auteurs qui développent la doctrine des styles : D.K.Schuger, « The Grand Style and the « genera dicendi » in Ancient Rhetoric », in : Traditio, v.40, 1984, p.1-42; A.N.Cizek, Imitatio und Tractatio. Die literarisch-rethorishe Grundlagen der Nachahmung in Antike und Mittelalter, Tübingen, 1994 (des notions de l’  « aptum » et de la « varietas », des arts poétiques médio-latins et la doctrine de l’ « elocutio » et de la « dispositio ») ; F.Urbanek, «Die drei antik-mittelalterlichen Genera Dicendi in weiteren Aufgliederung », in: Mittellateinische Jahrbuch, v.30 (2), 1995, p.1-29; P.Mack, « Vives De ratione dicendi: Structure, Innovations, Problems », in : Caliber. Journal of the University of California Press, v.23, n 1, 2005, p.65-92. Notons l’importance des chapitres consacrés au style dans: Poétiques de la Renaissance. Le modèle italien, le monde franco-bourguignon et leur héritage en France au XVIe siecle, Genève, Droz, 2001, p.91-158 (ch.VII. Le Style : F.Cornillat et J.-C.Mühlethaler, « L’elocutio au XVe siècle » ; P.Galland-Hallyn et L.Diez, « Le style au Quattrocento et au XVIe siècle ») ; les auteurs donnent un exposé synthétique de la théorie des styles pour les XVe-XVIe siècles ; riche bibliographie.

[2] Cf. pourtant un vaste projet d’A.Gard, consacré à l’histoire de la rhétorique et à l’incarnation de ses préceptes (pour les époques éloignées, essentiellement sur les exemples allemands) : http://www.uni-kassel.de/hrz/db4/extern/gardthome/Konzept-Englisch/index.php. Cf., de plus, les articles : D.Kelly, « Matière and Genera Dicendi in Medieval Romance », in : Yale French Studies, n 51, 1974, p.147-159; F.Urbanek, « Die Genera Dicendi in der Dichtung Walters von der Vogelweide », in : Zeitschrift fur deutsche Philologie, v.114, 1995, p.1-28. Citons, en particulier, une remarque intéressante de F.Cornillat sur la définition du style moyen formulée par Saint Augustin (selon lequel l’oeuvre du style moyen est destinée à un chrétien convaincu qu’il ne faut ni instruire, ni persuader) et sur la signification de cette définition pour les « grands rhétoriqueurs » : F.Cornillat, « Or ne mens ». Couleurs de l’Eloge et du Blâme chez les « Grands rhétoriqueurs », Paris, 1994, p.223-253. Cf., de plus, une observation des P.Galland-Hallyn et L.Diez sur la multiplicité des recueils des poèmes de cironstance, à la fin du XVe siècle, en rapport avec l’idéal esthétique de la « varietas » : P.Galland-Hallyn et L.Diez, op. cit. Cf., de plus mes articles : L.Evdokimova, « Vers et prose au début du XIIIe siècle: le Joseph de Robert de Boron », in : Romania t.117, 1999, p.448-473 (la rédaction en prose du roman de Robert de Boron acquiert des traits du style sublime lors de la réécriture de la rédaction initiale en vers) ; L.Evdokimova, « La vie ‘X’ de sainte Marie l'Egyptienne. Entre prose et vers: du style sublime au style moyen », in :Romania, t. 118, 2000, p.431-448. Cf., de plus : L.Evdokimova, « La traduction en vers des comédies de Térence dans l’édition d’A.Vérard : le choix du style et du destinataire », dans « Pour acquerir honneur et pris ». Mélanges de Moyen Français offerts à Giuseppe Di Stefano, Montréal, Ceres, 2004, p.111-121. – Notons entre parenthèse que la réalisation de la doctrine de l’« ornatus facilis » et l’ « ornatus difficilis » est étudiée beaucoup mieux. C’est E.Faral qui fut pionnier dans l’étude de cette problématique (E.Faral, op. cit.) ; voir aussi l’ouvrage classique de R.Dragonetti selon qui la structure du grand chant courtois représente la suite des figures rhétoriques qui varient le même thème : R.Dragonetti, La technique poétique des trouvères dans la chançon courtoise. Contribution à l’étude de la rhétorique médiévale, Brugge, 1960.

[3] Cf. le titre du livre de J.Cequiglini, « Un Engin si soutil ». Guillaume de Machaut et l’écriture au XIVe siècle, Paris, Champion, 1985 ; retirage : 2001.

Уважаемые коллеги!

28-29 октября 2008 г. Институт мировой литературы им. А.М.Горького РАН проводит научную конференцию " М.М.Херасков и русская литература"
(К 275-летию со дня рождения писателя)

Программа конференции:

1. М.М.Херасков - драматург, поэт, прозаик.

2. М.М.Херасков и литературно-художественные движения в России XVIII в.

3. М.М.Херасков и критика в России XVIII в.

4. М.М.Херасков и теоретико-литературная мысль в России XVIII в.

5. Поэтика и проблематика произведений М.М.Хераскова (античные, библейские мотивы и образы, фольклорные традиции и др.)

6. М.М.Херасков и русские писатели XVIII - нач. XIX вв.

7. Творчество М.М.Хераскова в оценке писателей, критиков и литературоведов XVIII - XX в.

По материалам конференции планируется издание сборника статей

Заявки на участие в конференции  и тезисы докладов (до 2-х стр., без дискеты) просим прислать до 1 октября 2008 г. по адресу: 121069, Москва, ул.Поварская, 25а. Институт мировой литературы. Отдел русской классической литературы. Морозовой Екатерине Александровне или на e-mail: Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

16 октября в 11 часов в конференц-зале ИМЛИ РАН состоится открытие международной научной конференции

«Вопросы поэтики и проблематики творчества С.А.Есенина

(в контексте Есенинской энциклопедии)»

 

 

 

Международная научная конференция

«Вопросы поэтики и проблематики творчества С.А.Есенина

(в контексте Есенинской энциклопедии)»

 

ПРОГРАММА

16 октября

г. Москва, Институт мировой литературы

имени  А.М. Горького Российской академии наук

 (ул. Поварская, д. 25 а)

Конференц-зал

 

 

   11.00                                                            Открытие

 

Пленарное заседание

 

Заседание ведут Н.В.Корниенко и Н.И. Шубникова-Гусева.

 

Приветствия

 

Куделин А.Б., директор Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН, академик РАН

Панфилова Т.Н., заместитель  Председателя Правительства Рязанской области

Есенина С.П., племянница С.А. Есенина

Сорокин В.В., поэт, лауреат Государственной премии России, сопредседатель Союза писателей России

Астахова Е.Н., директор Государственного музея-заповедника

 С.А. Есенина

 

Выступления

Шубникова-Гусева Н.И. (Москва). Вопросы отражения поэтики и проблематики в «Есенинской энциклопедии».

Воронова О.Е. (Рязань). Поэтика Есенина как новаторская художественная система.

КорниенкоН.В. (Москва). Есенинский текст и комсомольская поэзия в 1926 году.

Захаров А.Н.(Москва). Проблема создания «Словаря рифм и языка» в контексте Есенинской энциклопедии

Киселева Л.А. (Киев, Украина).  Поэма Есенина «Марфа Посадница»: литературный и  внелитературные контексты.

Арензон Е.Р. (Москва). Поэма Есенина «Иорданская голубица» в контексте творчества Есенина.

Солнцева Н.М. (Москва). Ранняя лирика Есенина и Клычкова.

Зайцев В.А. Поэтический образ русской природы в лирике Есенина и Твардовского.

Орлицкий Ю.Б. (Москва). Есенин и Ширяевец: динамика стиховой культуры.

 

14.00                                                Перерыв

 

 

15.00                                         Пленарное заседание

 

Заседание ведут С.И. Зинин, С.И. Субботин

Примочкина Н.Н. (Москва). Есенин и Горький (в свете Есенинской энциклопедии).

Иванова Е.В. (Москва). Есенин и Блок: к истории взаимоотношений.

Папкова Е.Л. (Москва). Личность и творчество Есенина в книге

 Вс. Иванова «Тайное тайных».

Дядичев В.Н. (Москва). Есенин и Маяковский в оценке критики: сопоставительный анализ.

Шокальски Е. (Варшава, Польша). Сергей Есенин и Егише Чаренц.

Воронцова Г.Н. (Москва). Есенин и Шолохов: опыт сопоставительного  анализа творчества и  литературных судеб.

Никульцева В.В. (Москва). Идентичные неологизмы в лексиконе Есенина и Хлебникова.

Никё М. (Кан, Франция). Сергей Есенин и Франсис Жамм.

Савченко Т.К. (Москва). Образ Востока в творчестве  Есенина и Ширяевца.

Ершова Л.В. (Москва). Восприятие поэтики «Персидских мотивов» в странах Востока (Иран).

Пашко О.В. (Киев, Украина).  О  Есенине на  страницах Киевских газет 1922-1923 гг.

 

17 октября

г. Рязань, Рязанский государственный  университет имени  С.А. Есенина

(ул. Свободы, 46)

Конференц-зал

 

10.00                                                      Пленарное заседание

 

Заседание ведут О.Е. Воронова, А.Н. Козлов

 

Приветствия

 

Ковалев О.И., Губернатор Рязанской области

Царева Е.Г., председатель Комитета по  культуре и туризму Рязанской области

Бушкова Н.К., министр образования Рязанской области

Астахова Е.Н., директор Государственного музея-заповедника

С.А. Есенина

Крылов М., председатель Комитета по культуре Рязанской городской Думы

Кашаев А.А., начальник управления культуры и искусства администрации г. Рязани

 

Выступления

 

Сафронов А.В. (Рязань). Есенин и Солженицын.

Шипулина Г.И. (Азербайджан, Баку). Концепт «любовь» в лирике Есенина.

Малыгина Н.М. (Москва). Философско-эстетические основы образа единственной любимой в творчестве Есенина.

Зинин С.И. (Узбекистан, Ташкент). Дочь поэта Татьяна Сергеевна Есенина – специальный корреспондент  газеты «Правда Востока».

Осипова Е.П.  (Рязань). Язык традиционного рязанского костюма в творчестве Есенина.

 

12.30                                                                Перерыв

  

с. Константиново,

Государственный музей-заповедник  С.А. Есенина

 

14.00                                                      Пленарное заседание

Заседание ведут Е.Н. Астахова, Н.Н. Бердянова

 

Никольский А.А. (Рязань). Крестьянская тема в поэме Есенина «Отчарь».

Пономарева Т.А. (Москва). Принцип зеркальности в поэме Есенина «Черный человек».

Юсов Н.Г. (Москва).Публикации произведений Есенина в советской прессе 1933-1937 годов.

Аникина О.Л. (Константиново). Есенинские материалы в Рязанском архиве.

Бердянова Н.Н. (Константиново). Народная песенная культура в жизни и творчестве Есенина.

Астахин Л.В. (Москва). Есенинский подтекста в романе М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Солобай Н.М. (Москва). Неизвестный Есенин: посмертные отклики в эмигрантской газете «Русский голос» (1926 г.)

Васильева Н.П. (Рязань). Есенинские традиции в творчестве П. Васильева в контексте поэзии 1930-х гг.

 

17.00 – 18.00

Посещение школы имени С.А. Есенина

в с. Кузьминское Рязанской обл.

 

18.00 – 20.00 Культурная программа.

 

18 октября

с. Константиново,

Государственный музей-заповедник    С.А. Есенина

 

10.00                                                     Пленарное заседание

Заседание ведут А.В. Сафронов, О.Е. Воронова

 

Федосеева Т.В. (Рязань).Неоромантизм в поэтике Есенина.

Скороходов М.В. (Москва). Есенин как русский национальный поэт.

Серегина С.А. (Москва). Художественный мир Есенина и символизм (в контексте Есенинской энциклопедии).

Доманский В.А. (Томск). Иконография дендронимов лирики Есенина.

Самоделова Е.А. (Москва). Музыкальная поэтика Есенина.

Кубанев Н.А., Набилкина Л.И. (Арзамас). Есенин как выразитель русской идеи.

Герасимова И.Ф. (Рязань). Статья Есенина «Ярославны плачут» в контексте женской поэзии в период Первой мировой войны.

Блудов Ю.В. (Рязань). Есенин и константиновский комсомол.

Койнова Е.Г. (Тольятти). Есенинская тема в творчестве тольяттинских поэтов.

Прохоров С.М. (Коломна). Народный концепт «Жизнь – смерть поэта» и представление о жизни Есенина и судьбе его творчества в современном Интернете.

 

12.00                                                 Секционные заседания

Секция №1

 

Заседание ведут А.В. Сафронов, М.В. Скороходов

(дом Минакова)

 

Михаленко Н.В. (Москва). Временная организация образа  Небесного Града в библейских поэмах Есенина.

Полянская Н.А. (Самара). Мотивный анализ ранней лирики Есенина.

Шмакова М.Н. (Кемерово). Традиции народной культуры в лирике Есенина: мифологический текст родильного обряда.

Кофанов С.Н. (Мичуринск).  Апокалипсис природы и человеческой души в поэме Есенина «Сорокоуст».

Чапышкин В.А.(Рязань) С.А.Есенин и Я.П.Полонский.

Бычкова И.Н. (Самара). Есенин и Ширяевец: из истории творческих взаимоотношений.

Соколова Р.А. (Рязань). Природа в творчестве Есенина и  Пришвина.

Перевезенцева Е.С. (Коломна). Диалог Есенина и Маяковского об Америке

Гребенская Е.П. (Рязань). Поэтика лирического автопортрета в творчестве Есенина и Васильева.

 

Секция № 2

 

Заседание ведут  К.П. Воронцов, Н.М. Солобай

(Земская школа)

 

Власова Л.Н. (Константиново). Кузьминские знакомые Есенина (Орловы и Фадеевы).

Лимонов В.М. (Москва). В.А. Никонов – первый ульяновский есениновед, или к вопросу об авторстве статьи о Есенине в журнале «Стрежень» (Ульяновск). Ноябрь. 1925.

Тарутин В.П. (Москва). Есенин как лирический адресат московской поэтессы В. Клюевой.

Липилина Е.Ю. (Казань). Есенин и М. Нестеров.

Исламов З.З. (Салават). Рами Гарипов – переводчик Есенина на башкирский язык.

Кузнецова В.Е. (Мурманск). Переводы стихов Есенина на саамский язык.

Воронцов К.П. (Константиново).

Войтенко И.В. (Рязань). Стилистические смыслы цветообозначения в расширенном контексте в лирике Есенина.

Дудин А.А. (Рязань). Заметки о языке поэмы Есенина «Сказание о Евпатии Коловрате».

Дудин А.С. (Рязань). Отражение произведений живописи в творчестве Есенина

 

13.30                                                     Культурная программа

Посещение выставки, посвященной  памяти С.А. Толстой-Есениной «Я себя всю отдала ему…» (из фондов Государственного музея-заповедника С.А.Есенина, Государственного музея Л.Н.Толстого, Государственного мемориального и природного заповедника «Музей-усадьба Л.Н.Толстого» «Ясная Поляна», мезонин музея поэмы «Анна Снегина»); выставки, посвященной 70-летию со дня рождения поэта Евгения Маркина «Я с эпохой один на один говорю…» (выставочный зал ВТЦ).

 

   

14.30                                        Презентация новых изданий о Есенине:

 

·       Летопись Жизни и творчества  Есенина  Т.  3. кн. 2 (М, 2008 г.)

·       Шубникова-Гусева Н.И.  Есенин  и Бениславская. (М., 2008 г.)

·       «Есенин и мировая культура». Материалы  Международной научной конференции, посвященной 112-летию со дня рождения С.А. Есенина (Москва-Рязань-Константиново, 2008 г.)

·       «Современное есениноведение»: Научно-методический журнал № 8,9 (Рязань: изд. РГУ  имени С.А. Есенина, 2008 г.)

·       Севастьянова А.А.  Тропа Гриши  Панфилова (Рязань, 2007 г.)

·       Блудов Ю.В. Сергей Есенин в городе Рязани.

·       Божко В.  Сергей Есенин в Харькове (Харьков, 2008 г.)

·       Жутаев А.П. Константиновские встречи (Рязань, 2008 г.)

 

15.00                                               Подведение итогов конференции

 

Глубокоуважаемые коллеги!

5-6 ноября 2008 года в 11.00 в Институте мировой литературы им. А.М.Горького РАН состоится ХVIII Всероссийская научно-практическая конференция

«"Филология и школа":

русская классика как основа формирования образованной личности в России»

 

Основные направления работы конференции:

 

1. Русская классика в системе отечественной школы: традиции и современность.

2. Русская классика   и русская филологическая наука.

3. Православная культура как корневое начало русской классики.

4. Русская классика и русское слово (к вопросу о соприродности литературы и языка)

5. Лермонтов - поэт и мыслитель. Художественные открытия творчества (на путях к 200- летию со дня рождения великого поэта).

 

На ХVIII конференции «Филология и школа» будут рассмотрены актуальные проблемы преподавания словесности, связанные с первостепенным и непреходящим значением русской классики в формировании интеллектуального, духовного и мировоззренческого потенциала школьников в условиях неадекватного принижения гуманитарных дисциплин в современной школе.

Это одна из насущных задач современного образования, ибо классическая литература не только основной инструмент формирования подлинно образованной личности, но необходимое условие духовного бытия всякого культурного человека, обеспечивающее развитие его духовных и умственных сил.

Литература как предмет преподавания неразрывно связана с формированием языковой личности, то есть с развитием основной, общей для всех дисциплин способности мыслить и владеть словом. Классическаялитература как совершенное, самоценное, концентрированное выражение в художественном слове духовно-нравственного, эстетического, социально-исторического и художественного опыта имеет первенствующее значение для воспитания гармонически развитой личности, способной к полнокровной созидательной (нормальной) жизнедеятельности. Путь формирования «через литературу» гражданского, национально-государственного, патриотического долга, возникающего на основе чувства родного языка, родной природы и отечественной истории, обеспечивает духовный потенциал всего народа.

«Русская литература всегда была одной из тех святынь, в общении с которой человек становится чище и лучше...Русская литература — центральное проявление русского духа, фокус, в котором сошлись лучшие качества русского ума и сердца» (С.А.Венгеров).

Уважаемые коллеги!

 

Отдел литератур Европы и Америки Новейшего времени Института мировой литературы РАН  приглашает вас принять участие в рабочей конференции «Немецкая литература ХХ века: новый взгляд».

Цель конференции — выработка концепции коллективного труда «История литературы Германии: ХХ век.», создание которого рассчитано на ближайшие годы.

Конференция состоится 24 и 25 ноября 2008 года (понедельник, вторник) в ИМЛИ РАН.

Заявки (в виде тезисов от 0,5 до 1 стр. и имеющихся наработок по теме: статьи, монографии) просьба присылать по адресуЭтот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Проезд и проживание за счет участников конференции.

Просьба сообщить о необходимости официального приглашения для оформления командировки и пр. и указать ФИО, место работы, адреса, телефоны, факсы.

Организаторы конференции — В.Д. Седельник, Т.В. Кудрявцева.

Контактные телефоны:   8 903 679 18 41 (моб.) – Владимир Денисович.

8 (499) 126 27 24- Тамара Викторовна

  

Отдел литератур Европы и Америки новейшего времени ИМЛИ РАН

Программа конференции

«Немецкая литература ХХ века: новый взгляд»

 

24 ноября. Утреннее заседание. Начало в 10.30.

 

1. Седельник В.Д. (Москва) — Открытие конференции

2. Кудрявцева Т.В. (Москва) — К концепции коллективного труда «Литература Германии: ХХ век».

3. Мамонова Е.Ю. (Пермь) Мотив «второго рождения» в немецком романе первого десятилетия XХ в.: Т. Манн и Г. Гессе

4. Цветков Ю.Л. (Иваново) Фридрих Ницше в восприятии Стефана Георге.

5. Воротникова А.Э. (Воронеж). «Приход человека к самому себе»: к вопросу об эволюции творчества К.Вольф и его идейно-художественных доминантах.

6. Платицына Н.И. (Тамбов). Творчество Вольфганга Борхерта: взгляд из XXI века.

7.Гуревич Р.В. Некоторые аспекты художественно- эстетических взглядов В. Беньямина

 

Перерыв (13–14 час.).

 

Вечернее заседание.

 

7. Гречушникова Т.В.(Тверь) Способы презентации гендерной идентичности в немецкоязычной прозе конца ХХ века.

8. Кондаков Д.А. (Полоцк, Беларусь). О влиянии эпического театра» Б. Брехта на французскую литературу 1950–70-х гг.: Р. Барт, А. Адамов, Э.Ионеско

9.Стрельникова А.А(Москва) Утопия в драматургии немецкого экспрессионизма.

10. Маценка С. П. (Львов, Украина — Германия). Музыкальность как средство метабиографической семантизации повествовательных стратегий в современных художественных биографиях композиторов.

11. Шарыпина Т.А. (Нижний Новгород) «Театр + мифология»: о современных тенденциях в драматургии     объединенной Германии.

12. Роганова И.С. (Москва) Постдраматический театр.

 

25 ноября. Утреннее заседание. Начало в 10.30.

 

13. Якушева Г.В. (Москва) Bruderzwist в семействе Маннов: новый взгляд на старую проблему.

14. Стариков (Краснодар) Художественно-философская категория сопротивления в творчестве Петера Вайса.

15. Соколова Е.В. (Москва) Коммуникативная проблематика в немецкой прозе 1990-х гг.

16. Елисеева А. (Санкт-Петербург) Драматургия Фасбиндера. Об одной лакуне в германистике.

17. Бакши-Кемпер Н.А. (Москва) Религиозная тематика в немецкоязычной литературе послевоенного периода (1945-1955).

18. Григорьева Л.Г. (Москва) Речь Фридриха Вольфа на 1 съезде советских писателей, 1936 г. (архивные материалы).

Перерыв (13.30–14.30 час.)

 

Вечернее заседание.

 

19. Седельник В.Д. (Москва) A. Seghers und E. Ehrenburg: Geschichte einer Freundschaft.

20. Асписова О.Г. (Москва) Творчество К. Штернхайма в контексте немецкой драматургии первой трети ХХ века.

21. Кудрявцева Т.В. (Москва) К специфике литературного процесса в Германии на рубеже XIX–XX вв.

22. Гугнин А.А. (Полоцк, Москва) Основные контуры истории немецкой литературы ХХ века

 

Круглый стол

 

ТЕЗИСЫ ДОКЛАДОВ

 

Кудрявцева Т.В. (ИМЛИ РАН)

 

К специфике литературного процесса в Германии

на рубеже XIX–XX вв.

 

         Литературный процесс в Германии конца XIX – начала XX вв. был весьма сложен и неоднороден. Главная особенность литературно-художественной парадигмы рубежа веков заключается в разновекторном взаимодействии (отталкивание, отрицание, заимствование, влияние) присущих ей элементов. На практике это вылилось в стилевую гетерогенность творчества большинства писателей, живших в эту эпоху. Сознательно, а порой бессознательно они, с одной стороны являлись создателями философских, эстетических и формальных новшеств тех или иных направлений и школ, с другой — впитывали, переосмысляя, прошлый опыт и обогащали свое творчество новациями коллег. Не случаен поэтому выбор для характеристики этого периода понятия стилевой плюрализм.

     Чтобы внести ясность в кажущуюся путаницу и чехарду, когда одно понятие часто подменяется другим, следует различать многослойные смыслы, присущие многочисленным кунстизмам. Каждый из них имеет разноуровневую структуру включающую в себя философскую, идеологическую основу, эстетическую и собственно художественно-стилистическую. Сообразуясь с этим, мы можем говорить о том или ином течении, оформившимся на какое-то время в мейнстрим, либо о явно проявившей себя стиле, элементы которого могут заимствоваться разными школами.

     Однако этот плюрализм или кажущийся хаос художественных тенденций все же может быть приведен к единому знаменателю. Если весь XX в. можно обозначить как эпоху становления новой модернистской традиции, то порубежная эпоха представляет собой время перехода от искусства традиционного к искусству модернистского типа, становления «классического модернизма». Окончательно его художественный облик (на уровне глубинной структуры текста) формируется в эпоху дадаизма и позже.

                                                                                            

Мамонова Е.Ю., Пермь, ПГТУ

 

МОТИВ «ВТОРОГО РОЖДЕНИЯ» В НЕМЕЦКОМ РОМАНЕ ПЕРВОГО ДЕСЯТИЛЕТИЯ
XX В.: Т.МАНН И Г.ГЕССЕ

 

Мотив «второго рождения» в немецком романе первого десятилетия XX в. реализуется как возможность преодоления смертичерез трансформацию мотивов возрождения и воскресения. При этом амбивалентность жизни и смерти, веры и сомнения в нем не преодолевается.

У Томаса Манна в «Будденброках» (1901), как и у Германа Гессе в «Под колесами» (1904-1905) особую значимость получает мотив освобождения в смерти.

Разрыв связи отца и сына осмысляется в романах как разрыв связи Бога и человека. В романе Манна – это гибель семьи и разрушение родовой связи, у Гессе – это судьба одного человека, что определяется особенностями жанров семейной хроники и интернатского романа. Возможность «второго рождения» в том и другом романе связана с женским, материнским началом.

В исследуемых романах мотив «второго рождения» реализуется в метафорах беременности, сна (болезни), воды (моря, реки), света (огня), взгляда (открытой/закрытой двери/окна), отражения, круга (кольца, колеса). И у Манна, и у Гессе рассматривается возможность «второго рождения» через любовь и творчество (в науке и в искусствах).

Мотив «второго рождения» в романах Т.Манна и Г.Гессе интертекстуально связан с античной и скандинавской мифологией, христианством и буддизмом, философией (Шопенгауэр, Ницше), русской и европейской литературой (Достоевский, Толстой, Тургенев, Данте, Гете, Новалис и др.), музыкой (Бах, Бетховен, Вагнер).

 

 

    Стрельникова А.А.

                                                                                                МГОУ

 

Утопия в драматургии немецкого экспрессионизма

 

         В экспрессионистской драме понятие утопии является важнейшим философским посылом, центральным идейным и художественным компонентом, который определяет жанровую разновидность драмы, ее структуру, особенности дискурса, ряд приемов и выразительных средств, а также ее сценический облик и суггестивное воздействие на читателя/зрителя. В докладе на материале пьес Г.Кайзера, В.Газенклевера, Э.Толлера и др. рассматриваются жанровые компоненты Verwandlungsdrama («драма преображения») – ее генезис, структура, образная система, непосредственно связанные с темой прозрения и созданием утопической реальности. Стремление освободиться от нетворческой, догматичной современности вело к попытке создания драматургами такой реальности, которая будет освящена идеей человеческой общности и обновленной религией – «религией духа». В этом ракурсе особый интерес представляют мессианские идеи, мотив Апокалипсиса и последующего возрождения, реализующие тему утопии в драме. Массовые сцены – непременный атрибут «драмы преображения», в котором «прочитываются» представления немецких экспрессионистов о «царстве духа» и возможностях его достижения. Особое значение в художественной системе драмы играют ряды символов, которые призваны воплотить, «материализовать» на сцене утопическую реальность. Ремарки проясняют механизмы драматургических и театральных средств «перевода» повседневной действительности в реальность утопии. Рассмотрен также вопрос о неизбежности соприкосновения утопии с антиутопией – на жанровом, образном, метафорико-символическом уровнях.

 

 

В. Стариков (Краснодар)

 

Художественно-философская категория сопротивления в творчестве Петера Вайса.


1. Сопротивление - это особая позиция писателя в обществе, связанная с неприятием им тех или иных эстетических и нравственных ценностей, а также сопротивление самого художественного текста, с включением в романную прозу иных несобственно-литературных художественных средств и форм.
2. Сопротивление в ранних романах П. Вайса: "Тень тела кучера", "Прощание с родителями", "Конечный пункт бегства", "Разговор трех идущих". На уровне формы - эссеизация повествования, на философском уровне - особый вид художественного сознания.
3. Сопротивление в оценке критики в романе "Эстетика сопротивления". В творчестве П. Вайса постоянно происходит "борьба между вымыслом и документальным отчетом" (Е. А. Зачевский), "докуме6нтом и фикцией" (М. Хайдук), созданием "вообще не романа" (Л. Классен, И. Фогт).
4. Изменение заглавия: "Сопротивление" на "Эстетика сопротивления". Понимание П. Вайсом разнополюсности и конфликтности двух понятий - эстетики и сопротивления, поиски соединения их на материале пергамского эллинистического шедевра, изображающего гигинтомахию (битвы богов и гигантов).
5. Главный герой битвы - Геракл как высокий художественный идеал П. Вайса, и как целый культурный духовный мир, и как реальный человек, оказавший мощное сопротивление самой Гере, жене Зевса.
6. Три уровня повествования, три круга, раскрывающих категорию сопротивления: античность, средневековье и современность. Наиболее сложно составлен - малый круг, ХХ век.
7. Внутреннее сопротивление текста - диалог. Главная дискуссия между героями Ходаном и Эренбургом.
8. Привязка сопротивления к эстетике. Всякое сопротивление власти - всегда красиво. Крестинский на процессе 1938 года - самый слабый - оказался самым сильным, его нравственная победа.
9. Воскрешение в финале главных героев - Хайльмана и Копи - мотив близкий христианству. Герои погибли во имя грядущей победы (спасения) человечества.

 

Н.И. Платицына

(Тамбовский государственный университет им. Г.Р. Державина)

 

Творчество Вольфганга Борхерта: взгляд из XXI века.

 

В отечественном и зарубежном литературоведении принято считать, что с именем немецкого писателя Вольфганга Борхерта  (Wolfgang Borchert, 1921-1947) связана новая глава в истории послевоенной западногерманской литературы и что именно Борхерт явился основоположником того поколения, которое традиционно называют «поколением вернувшихся». Полемика вокруг творческой личности Борхерта, начавшаяся сразу после его смерти и продолжающаяся до настоящего времени, свидетельствует о значимости тех онтологических и культурологических проблем, к осмыслению которых обращался писатель.

В ХХ веке в отечественной и зарубежной филологической науке появился целый ряд работ, подробно исследующих художественное наследие Борхерта (см., например, работы Л.П. Антоновой, Ц.М. Гецене, Л.И. Мальчукова, И.М. Фрадкина, З.М. Чхенкели, П. Рюмкорфа, Ст.Х. Кашиньски, А. Шмидта, М. Шмидт, К.Б. Шрёдера и др.). Значительным возрастанием интереса к творчеству писателя  был отмечен и рубеж XX-XXI веков. В последние годы отечественное борхертоведение пополнилось как отдельными переводами поэзии и прозы, так и многочисленными статьями, посвящёнными исследованию художественного мира писателя (см., например, работы Т.В. Анищук, Е.И. Микитенко, Н.Т. Рымаря, Э.И. Тэули, Р.Р. Чайковского, Р.Ф. Яшенькиной и др.). При этом почти каждое упоминание имени Борхерта связано с размышлениями о многоуровневых процессах, происходивших в историко-литературной жизни Германии. Основательная изученность борхертовского творчества не отменяет, тем не менее, необходимости выявления новых интенций (Г.-Г. Гадамер), закономерно возникших в отношении литературного наследия писателя в начале ХХI века.  Обращение к ранее малодоступным материалам (письмам, отдельным художественным текстам, а также статьям и рецензиям, почти неизвестным отечественным литературоведам) позволяет сегодня  с принципиально новых позиций взглянуть на своеобразие малой прозы и драматургии Борхерта.

С нашей точки зрения, «новый» взгляд на литературное наследие Вольфганга Борхерта предполагает акцентирование следующих принципиальных положений:

– в творчестве Борхерта проблема взаимоотношений человека с окружающим миром получает многоаспектное значение. Проблема «человек и война» является существенной частью индивидуальной картины мира писателя и детерминирует особенности художественного мира его произведений;

–  в сфере пристального внимания Борхерта находится не сама война как историческое явление, а её воздействие на человека. Война – тяжелейшее физическое и нравственное испытание – становится для героев писателя особым «плацдармом» этической проверки человека;

– проблема «человек и война» в творчестве писателя генетически связана с образами церкви и её служителей, а также  с художественной интерпретацией образа Бога.  Герои Борхерта отрекаются от Бога и перекладывают на него ответственность за происходящее, тем самым снимая её с себя;

– проблема «человек и война» тесно соприкасается с проблемой «человек и тюрьма». Герои всех «тюремных историй» Борхерта (Либиг, Паулина, Эрвин Кноке и др.) оказываются в той же безнадёжной ситуации отчуждённости и отверженности окружающим миром, в которой пребывают герои «историй о вернувшихся» (Бекман, Фишер и др.);

 – в сфере творческих интересов Борхерта находится не только военная тема. В малой прозе писателя выделяется особая группа «лаконичных зарисовок природы» («kleine Naturschilderung»), в которых получают своё отражение многомерные проявления человеческой жизни, сознательно противопоставляемые Борхертом ужасам войны;

– на формирование Борхерта-писателя в немалой степени повлияли его литературные пристрастия и увлечение театральным искусством. Театральный опыт органично вошёл в творчество художника, определив сюжетно-композиционную структуру малой прозы и обусловив стремление Борхерта предельно визуализировать свои тексты. Именно театральная практика стала причиной появления в творчестве писателя так называемых героев-марионеток – живых и мёртвых солдат.

 

 

Т.А.Шарыпина

(Нижегородский госуниверситет им. Н.И.Лобачевского)

 

«Театр + мифология»: о современных тенденциях в драматургии     объединенной Германии

 

        Как известно самым чувствительным к кризисным  периодам истории  всегда был театр.  Не стал исключением  и театр объединенной Германии. На  примере   ряда  сценических постановок становятся очевидными  дезинтеграционные  и  интеграционные  процессы  в  немецком обществе и культуре  конца ХХ  и начала  ХХI вв. 

          Плюрали­стичность и  многомерность духовного опыта современных деятелей культуры, как недавно ушедших (Х.Мюллер, П. Хакс), так  и здравствующих драматургов    (Ф.Браун,  Бото Штраус и др.)  и ведущих режиссёров (Д.  Дорна, С. Нюблинга и др.)  способствует  выработки   особого синкретического стиля  в драматургии,  театральных постановках, прежде  всего на   античном  материале

         Существующий социокультурный контекст, в  котором  идёт осмысление подобных  явлений драматургии немецкими  зрителями сегодня, а также их оригинальные режиссерские трактовки  (в Аахенском городском театре, Драматическом театре  Ганновера, Мюнхенском  камерном театре и т.д.) не только  заостряют  проблематику  этих постановок, но и  приводят к деканонизации классического образца. Современные оригинальные пьесы или любопытные ремиксы вызывают дискуссии,  как в научных изданиях, так и  в периодической  печати о плодотворности использования  «мифических» сюжетов на театре. Следует отметить, что идея о просве­тительской функции театра, традиционно популярная  в Германии, находит своё  воплощение  в различных театральных проектах, успешно реализуемых на  немецких сценах: "Театр + школа", "Театр + университет", "Театр + ми­фология".

 

 

И.С.Роганова, Москва

 

ПОСТДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР

 

         Девяностые годы ХХ века стали переходными от театра драматургии, славу которому создали Бертольт Брехт, Фридрих Дюрренматт, Макс Фриш, к так называемому постдраматическому театру. В это время появляются пьесы, в которых новое измерение дает новые импульсы развитию немецкой драмы. Драматургия Петера Хандке, Клауса Поля, Райнальда Гётца, Эльфриды Елинек, Бото Штрауса, Кристофа Хайна и многих других, заложившая основу «постдраматического театра» (термин Ханса Тиса Лемана), является абсолютным антимодерном, опирающимся на постмодернистский «язык тела», но и оставляющим пространство для критики общества. В пьесах этой поры в духе постмодернистских тенденций мы находим и «пересечение границ», и «брутальные жесты» в духе театра жестокости А.Арто, имеющие своей целью уничтожение другого.

         Так, в трагедии «Итака» (1996) Бото Штрауса близость к театру жестокости А.Арто проявляется в предчувствии писателем триумфа темных сил, и как следствие, дебилизации общества, выхода на поверхность оккультных увлечений, неспособности цивилизованного общества справиться с глобализацией и всеобщим распадом. Интеллектуал-романист, эссеист и драматург, «поэт постмодернистской комедии дель арте», как его называли, ироничный эстет Штраус в своих пьесах перетасовывает логически выстроенные элементы человеческого сознания.

         Театр девяностых, став в какой-то мере политическим, во многом отвратил публику от себя. Тем не менее, в целом наблюдается рост числа драматургов: некоторые писатели наряду с прозой сочиняют пьесы; появляется талантливая молодежь (хотя часто молодые авторы не имели ни одной премьеры в театре).

         Немецкоязычная драматургия конца ХХ века развивалась неоднородно. Постмодернистские тенденции, появившиеся в пьесах Томаса Бернхарда, Кристофа Хайна, Танкреда Дорста, Петера Хакса, Бото Штрауса и, конечно же, Хайнера Мюллера, полностью перестроили немецкоязычный театр.

         Драматургия стала разнообразнее, а драматические герои – многостороннее. Театр конца ХХ века – это и интеллектуальный театр. Наряду с главенством формы и пересечением границ – жанровых, эстетических и т.д. – он не теряет той глубины, которой была отмечена вся история немецкоязычной драматургии.

 

А.Э. Воротникова (Воронеж)

«Приход человека к самому себе»:

 к вопросу об эволюции творчества К.Вольф и его идейно-художественных доминантах

 

      В гуманистической концепции немецкой писательницы Кристы Вольф (1929) идея личностного самосовершенствования, емко сформулированная И. Бехером как «приход человека к самому себе», занимает центральное место и получает обоснование в эстетической теории «субъективной аутентичности», излагаемой писательницей в целом ряде эссеистических работ. «Субъективная аутентичность» предполагает необходимость авторского «вживания» в материал произведения, «вчувствования» в душевный мир героев. В вольфовской прозе отношения между автором и героем носят конститутивный характер, задавая гуманистическую доминанту ее творчества в целом.

      Мерой всех вещей в художественной концепции Вольф становится человек во всем многообразии его личностных характеристик. Истина, по убеждению писательницы, проходит проверку на прочность прежде всего в сфере внутренней экзистенции. Отсюда не только и не столько эстетическое, сколько этическое наполнение категории «субъективная аутентичность».

«Субъективная аутентичность» – эта путеводная звезда писательницы – неодинаково ярко освещала ее путь в разные периоды творчества. В вольфовском творчестве нравственное самопознание личности приобретает подчас форму конфронтации ее с самой собой и с большим миром. Столкновение единичного и общего, контурно обозначенное в произведениях шестидесятых годов («Московская новелла», 1961 и «Расколотое небо», 1963), углубляется в повести «Размышления о Кристе Т.» (1968) и приобретает онтологический статус в мифологических романах «Кассандра» (1983) и «Медея» (1996). Если стремление к философским обобщениям на раннем этапе творчества Вольф затемнялось сиюминутной социальной конкретикой, то в поздних произведениях оно выходит на первый план, а внешний событийный уровень начинает восприниматься в большей или меньшей степени как его иллюстрация.

      Проблему личного выбора Вольф решает на основе обращения к женской теме, повышенное внимание к которой представляется одной из наиболее важных особенностей творчества писательницы. Для Кристы Вольф тема женщины, безусловно, носит знаковый характер. В рамках ее писательница решает более широкую проблему – поведение человека в обществе и – еще масштабнее – его бытия в мире. Всегда подспудно присутствующая в произведениях писательницы тема противостояния женской личности как носительницы высших  духовных идеалов несовершенной действительности, окрашенная в социальные тона, перерастает в восьмидесятые годы в мифологических романах в проблему столкновения двух цивилизаций – матриархатной и патриархатной.

      В повышенном интересе К. Вольф к феномену женщины проявилось ее желание напомнить о том, что человеческое бытие не исчерпывается социальной проблематикой. Обращение к теме противостояния мужского и женского начал позволило немецкой художнице выйти за пределы общественно-политической злободневности, открыть глобальное – философское – измерение жизни. Нить к мифу, как сгустку обобщенного человеческого опыта, тянется уже от ранних произведений художницы. Приход писательницы к мифу предстает в свете целостной эволюции как закономерный итог творческих исканий, как долгожданное обнаружение всеобъемлющей художественной модели.

     Таким образом, развитие Вольф-писательницы проходило под знаком интенсивного интереса к личностной проблематике и женской теме, а также активного поиска новых идейно-эстетических форм освоения действительности, которые позволили бы ей отказаться от эмпирической данности и приблизиться к непреходящему, вечному содержанию жизни.

 

Д.А. Кондаков
(Полоцкий государственный университет, Беларусь)

 

О влиянии «эпического театра» Б. Брехта

на французскую литературу 1950–70-х гг.: Р. Барт, А. Адамов, Э. Ионеско

 

      Сам по себе вопрос о связях «эпического театра» и послевоенного театрального авангарда не нов. С различных позиций и в различных целях его рассматривали как зарубежные (М. Эсслин), так и отечественные (Т.Б. Проскурникова) театроведы. В данном сообщении будет сделан акцент не на «параллелях», во многом условных, а на конкретном, живом взаимодействии литературных феноменов. Более того, сегодня уже возможно свести воедино те из них, которые в ХХ веке представали как непримиримые антагонизмы.

      Творческая карьера Ролана Барта началась в 1950-х годах с работы в качестве критика в журнале «Театр попюлер». Именно эстетика «эпического театра» стала концептуальной основой издания и в то же время определила индивидуальность Барта как эссеиста. «Мифологии», одна из первых его книг, написана, по мнению С.Н. Зенкина, «под знаком Брехта». В ней, как и в других работах, Барт разоблачает штампы «буржуазного», массового сознания, занимается демифологизацией, отдавая себе отчет в неистребимости мифов. Он избегает принимать ответственность за слово, выносить окончательные суждения, скрывает авторскую индивидуальность за маской, как Брехт. В то же время разделение Бартом литературных произведений на «тексты для чтения» и «тексты для письма», отстаивание принципиальной многозначности в качестве эстетического достоинства произведения противопоставляет его основам брехтовского идеологизма в искусстве.

     Известна фотография, на которой Брехт слушает разгоряченного Артюра Адамова. Этот снимок можно принять за метафору отношений Адамова с «эпическим театром»: по большому счету, он остался для него непостижимой вещью в себе. Адамов не смог постичь опыт Брехта во всей полноте его противоречий, установить диалог с ним, он лишь проиграл в своих поздних политических драмах «Паоло Паоли», «Весна 71» личные пристрастия и представления. Принципы «нереалистического», «непсихологического» абсурдного действия, на которых основывались первые пьесы Адамова, создавали необходимый и для лучших образцов «эпического театра» зазор между иллюзией и реальностью. С утратой этого зазора Адамов утратил и место в первых рядах французских драматургов ХХ столетия.

     Пример Эжена Ионеско доказывает, что неприятие, отталкивание иногда оказывается более продуктивной формой освоения художественного опыта, нежели адаптация и заимствование. Многочисленные выпады одного из столпов «абсурдной драмы» в сторону эстетики Брехта, его политической позиции не противоречат тому, что в таких его произведениях, как «Стулья», «Жертвы долга», «Голод и жажда», обнаруживаются общие приемы, принципы построения действия, даже прямые переклички. В сущности, и «очуждение», и «абсурд» (как его интерпретировал Ионеско) можно понимать как попытку эстетизации разлада между миром и человеческим сознанием, между сознанием и способами его репрезентации. При этом Брехт, и вслед за ним Ионеско, выбирают для этого наиболее простые художественные формы – предметы и атрибуты сценического действия, обиходный язык.

 

 

Т.В. Гречушникова
Тверской Государственный Университет

 

Способы презентации гендерной идентичности в

немецкоязычной прозе конца ХХ века

 

 

Художественно и коммерчески успешная «смена имиджа» немецкоязычной литературы в конце ХХ во многом состоялась благодаря приходу на литературную сцену молодых авторов, как мужчин, так и женщин. Молодые писательницы уже намеренно не пользуются ярлыком «женская литература», дабы обеспечить признание своих текстов: в них  отсутствует как «дамская» проблематика в традиционном ее понимании, так и социальная энгажированность литературы феминистского толка. Женские тексты конца 90-ых годов ХХ века не отличаются эмоциональностью: спокойный, несколько отстраненный, немногословный, зачастую (само)ироничный стиль сближает их (с точки зрения традиционного восприятия) с мужскими произведениями.

Писательницы, доминирующие сегодня на немецкоязычном литературном рынке, в большинстве своем принадлежат к поколению тридцатилетних. В силу своего возраста они не были активно вовлечены в дискуссию 70-ых годов о несовершенстве языковой системы и «женском языке». Их произведения – скорее продукт эгалитарного использования языка, совокупность «мужских» и «женских» характеристик, являющихся творческим достоянием обоих полов. С этой точки зрения определение пола автора (в случае анонимной публикации) представляется довольно проблематичным. Кроме того, современным авторам-женщинам для доказательства своей творческой состоятельности уже  практически не требуется маскировка «под мужчину».  Интрига их текстов, на наш взгляд, скорее не столько в определении пола автора, сколько в намеренно нечетко выписанных компонентах гендерной идентичности героев, будь то их пол или социальная принадлежность, возраст, родственные отношения и т.д. В произведениях смешаны «типичные» черты «мужского» и «женского», «юношеского» и «старческого», «материнского» и «дочернего».

В докладе предполагается рассмотреть способы конструирования гендерной идентичности персонажей в текстах «молодой» немецкоязычной литературы, связанную с этим интригу ее (идентичности) возможного нивелирования, игру с гендерными стереотипами безотносительно к полу автора, проследить динамику гендерной (само)презентации  героев.

 

 

Елисеева А. В.

Санкт-Петербургский государственный университет

 

ДРАМАТУРГИЯ ФАСБИНДЕРА. ОБ ОДНОЙ ЛАКУНЕ В ГЕРМАНИСТИКЕ.

 

 

Первая часть доклада задумана как своего рода апология творчества Р. В. Фасбиндера (1945 – 1982), драматурга, сценариста, режиссёра, незаслуженно обойдённого вниманием, как в зарубежной, так и в отечественной германистике. Данная проблема забвения автора имеет непосредственное отношение к методологии планируемого труда по истории немецкой литературы. Причины данного феномена могут стать предметом дискуссии – можно предположить, что эпатажность общественной, творческой и личной жизни данного драматурга и режиссёра до сих пор отпугивает академические круги. Одной из версий может стать мнение о неоригинальности драматургии Фасбиндера. Наконец, нельзя исключать простую случайность в факте забвения одного из немецких драматургов. При этом следует отметить, что пьесы его поныне с успехом идут в театрах всего мира, в том числе в России, также к ним обращаются выдающиеся современные режиссёры, например, Ф. Озон.

Творчество Фасбиндера предлагает множество проблем для исследования – это и культурно-исторический аспект, и связь с тенденциями литературы 60-70 годов, например, «народной пьесой», отношение к эпическому театру Б. Брехта, интертекстуальный аспект драм, сопоставление пьес и их экранизаций и многие другие.

Вторая часть доклада будет носить непосредственно исследовательский характер. Для данной работы была выбрана пьеса «Горькие слёзы Петры фон Кант» (1971). Пьеса будет рассмотрена в контексте утопий литературной эпохи модернизма (модернизм при этом понимается в русле теории С. Виетта, который предполагает присутствие утопии в каждом модернистском произведении). 70 и 80 гг. порождают среди прочих утопий такие, которые можно охарактеризовать как гендерные (предполагающие представление о гармонии и счастье в некоем моногендерном, как правило исключительно женском сообществе). Такие утопии представлены прежде всего в женской литературе (Иоганна Моосдорф, В. Штефан, И. Бахман, К. Вольф). Можно увидеть подобные утопии и в других национальных литературах (Фанни Флэг).

Крах гендерной утопии в драме Фасбиндера, о котором пойдёт речь в докладе, явно включает это произведение в контекст позднемодернистской литературы конца 20 века.

 

 

 

С. П. Маценка, г. Львов (Украина)

 

МУЗЫКАЛЬНОСТЬ КАК СРЕДСТВО МЕТАБИОГРАФИЧЕСКОЙ СЕМАНТИЗАЦИИ ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫХ СТРАТЕГИЙ В СОВРЕМЕННЫХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ БИОГРАФИЯХ КОМПОЗИТОРОВ

 

Повествовательные стратегии играют в жизнеописании определяющую роль. Современные немецкие писатели всё чаще используют художественное воссоздание биографии выдающихся людей искусства, преследуя целый комплекс проблем: связанная с романтической традицией интерпретация таланта и гениальности, размышления над сущностью и природой искусства, исследование пограничных сфер искусства, порожденных синтезом его различных видов, но также конфронтация с самим жанром биографии, возможностями репродукции жизни в слове, рецептивными ожиданиями, предвиденными в тексте. Всё это способствует выделению метауровня биографического повествования. В этом свете повышенный интерес к музыке и к её творцам в немецой литературе ХХ века знаменует дополнительные возможности художественного отражения действительности и проникновения в тайны творчества, которые открываются перед писателями-биографами. Это прослеживается прежде всего в жанровом обогащении биографии, которая превращается в “роман оперы” на примере знакового для немецкоязычных художественных биографий композиторов произведения Ф. Верфеля “Верди”. Существенные концептуальные изменения жизнеописания предлагает В. Гильдесгаймер в своей книге “Моцарт”, в которой посредством художественной игры с реципиентом и рефлексий об идеальной биографии достигнут необыкновенный эффект художественной достоверности. В романах “Бетховен или черный скрипач” Д. Кюна, “Шуберт” и “Тень Шуманна” П. Гертлинга, “Небольшие сады маэстро Пучини” Г. Крауссера, а также новеллах К. Функе о Кларе Шуманн и Йоганнесе Брамсе продуктивно интерпретируется музыка композиторов, широко используется словесная и вербальная музыка для опосредования смыслов, доступных и эмоциональному восприятию, и осмыслению. При этом создайтся ощущение частичной причастности к “облику смысла, наделённого некоторой сакральностью” (А. В. Михайлов).