Авторефераты и диссертации

Автореферат Субботина С. И.

На правах рукописи
Субботин Сергей Иванович
Н. А. КЛЮЕВ: ПОЭЗИЯ 1905–1908 гг. И ПРОЗА 1919–1923 гг. ВОПРОСЫ ИСТОЧНИКОВЕДЕНИЯ И АТРИБУЦИИ
Специальности: 10.01.01 – Русская литература;
10.01.08 – Теория литературы. Текстология
Автореферат
диссертации на соискание ученой степени
кандидата филологических наук
МОСКВА
2008

Работа выполнена в Отделе новейшей русской литературы
и литературы русского зарубежья
Института мировой литературы им. А.М.Горького РАН
Научный руководитель:
Член-корреспондент РАН
КОРНИЕНКО НАТАЛЬЯ ВАСИЛЬЕВНА
Официальные оппоненты:
доктор филологических наук, профессор
ПОНОМАРЕВА ТАТЬЯНА АЛЕКСАНДРОВНА
Московский педагогический государственный университет
доктор филологических наук
ЮХИМЕНКО ЕЛЕНА МИХАЙЛОВНА
Государственный исторический музей
Ведущая организация:
ФГОУ ВПО «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова»
Защита состоится 23 декабря 2008 г. в 15 часов на заседании диссертационного совета
Д 002.209.02 при Институте мировой литературы им. А.М.Горького РАН по адресу:
121069 Москва, ул. Поварская, 25а, ИМЛИ РАН, конференц-зал.
С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Института мировой литературы им. А.М.Горького РАН.
Автореферат разослан «___» ноября 2008 г.
Ученый секретарь
диссертационного совета
кандидат филологических наук О.В. Быстрова

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ
Актуальность исследования. Многогранное творческое наследие Николая Алексеевича Клюева (1884–1937) в последнее двадцатилетие пользуется неизменным вниманием исследователей. К изучению тех или иных его аспектов и к биографии поэта обращаются не только филологи и историки литературы [К.М. Азадовский (Россия), Р. Вроон (США), Л.А. Киселева (Украина), Г. Маквей (Англия), Е.И. Маркова и А.И. Михайлов (Россия), М. Мейкин (США), Э. Мекш (Латвия), М. Никё (Франция), В. Пиотровский и Е. Шокальский (Польша), С.В. Полякова, Т.А. Пономарева, Н.М. Солнцева и Е.М. Юхименко (Россия), О. Симчич (Италия) и др.], но и лингвисты (Л.Г. Яцкевич и ее ученики и последователи М.В. Богданова, С.Б. Виноградова, С.Х. Головкина, С.Н. Смольников), философы (С.Г. Семенова, А.Г. Дугин), историки искусства (И.Л. Кызласова), фольклористы (Н.А. Криничная), культурологи (В.В. Лепахин, В.К. Семибратов) и т. д. Именно в эти годы в науке складывается направление, ныне именуемое клюеведением.
Среди работ, выполненных в указанное время, наиболее значимыми в области поэтики и интерпретации клюевского текста являются статьи Л.А.Киселёвой: «Христианство русской деревни в поэзии Николая Клюева» (1993), «Русская икона в творчестве Николая Клюева» (1996); «Есенинское слово в текстах Николая Клюева» (1998); «Поэма Николая Клюева “Мать Суббота”, 1922 год» (1999); «Мифологическая семантика “мусора” в поэзии Николая Клюева” (1999); «У истоков “большого эпоса” Николая Клюева: “Песни из Заонежья”» (2002); «Старообрядческая аксиология слова и буквы в поэзии Н.А. Клюева» (2002) и др. Этапными для клюеведения трудами стали монографии Э. Мекша «Образ Великой Матери (Религиозно-мифологические традиции в эпическом творчестве Николая Клюева)» (1995), Е.И. Марковой «Творчество Николая Клюева в контексте севернорусского словесного искусства» (1997), Т.А. Пономаревой «Проза Николая Клюева 20-х годов» (1999). Н.М. Солнцевой «Странный эрос: Интимные мотивы поэзии Николая Клюева» (2000). Итог систематических исследований проводимых с начала 1990-х г. вологодскими лингвистами во главе с Л.Г. Яцкевич, – это создание словаря поэтического языка Клюева. Его первый выпуск – «Поэтический словарь Николая Клюева: Частотные словоуказатели» – увидел свет в конце 2007 г.
К.М. Азадовский издал биографический очерк «Николай Клюев: Путь поэта» (1990; повторно, с изменениями – 2002, под заголовком «Жизнь Николая Клюева: Документальное повествование»), а в 2004 г. вышла его книга «“Гагарья судьбина” Николая Клюева», где названное прозаическое сочинение поэта сопровождается обстоятельным источниковедческим комментарием исследователя.
Что касается истории текстов и датировок поэтических произведений Клюева, то отдельное внимание этим аспектам изучения его творческого наследия уделялось не часто. В 1970-е годы К.М. Азадовский отметил, что исходный вариант последней строфы стихотворения «Ты всё келейнее и строже…» (1908) претерпел в 1911 г. существенные смысловые изменения[1], а Л.К. Швецова, основываясь на архивных данных, впервые провела датировку ранних стихотворений Клюева для его книги, вышедшей затем в рамках малой серии «Библиотеки поэта»[2].
В 1987 г. по материалам Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ) К.М. Азадовский в полном объеме и с развернутым комментарием опубликовал письма Клюева к А. Блоку 1908–1913 годов вместе с приложенными к ним клюевскими стихами[3]. Хотя эта публикация не ставила целью специальный анализ истории поэтических текстов, она стала наиболее значительным сводом исходных материалов по этой проблеме для стихотворений Клюева 1908–1910 г.
В 1988 г. автор этих строк проследил историю текста стихотворения Клюева «Корабельщики» (1926), введя в научный оборот не известный ранее архивный материал – автограф исходного варианта указанного стихотворения, хранящийся в Государственном литературном музее[4].
Систематическая публикация наследия Клюева – как изданного ранее, так и неизданного, как поэтического, так и прозаического, и эпистолярного – началась как раз с конца 1980-х годов. Целый ряд стихотворений, прозаических произведений и писем поэта был в то время обнародован (в разных изданиях) К.М. Азадовским, А.И. Михайловым и автором этих строк. Крупнейшими событиями этого плана без преувеличения можно считать публикации извлеченного из архивов КГБ вершинного произведения Клюева – поэмы начала 1930-х годов «Песнь о великой матери»[5] – и последней его поэмы «Кремль», написанной в нарымской ссылке[6].
Тем не менее, проблемы источниковедения и текстологии произведений Клюева в целом продолжают оставаться на периферии изучения его творческого наследия до сих пор, хотя тексты многих первых публикаций его ранее не известных стихотворений и поэм, осуществленных в 1980-е – 2000-е годы, прошли перед этим лишь первичную – зачастую далеко не исчерпывающую – текстологическую подготовку.
Недавно выпущены две репрезентативные (по составу) книги Клюева – свод его стихотворений и поэм[7] и собрание прозы и писем[8]. Обе они снабжены комментариями, а в сборнике поэтических произведений приводится ряд вариантов включенных в него текстов. Однако оба эти издания не свободны от погрешностей, обнаруживающихся как в текстах поэта, так и в комментариях к ним[9], так что число проблем, встающих перед исследователями и издателями Клюева после выхода этих книг в свет, не уменьшилось, а, скорее, возросло.
В связи с этим систематическое изучение вопросов источниковедения и текстологии творческого наследия поэта по-прежнему (как и несколько десятилетий назад) остается весьма актуальной задачей.
Предмет, цель и задачи исследования. Предметом исследования являются раннее поэтическое творчество Клюева 1905–1908 г. и индивидуальный стиль Клюева-прозаика 1919–1923 г.
Цель диссертации состоит в том, чтобы рассмотреть литературные ориентиры поэзии молодого Клюева, начиная с самых первых его стихотворных опытов, и определить основные характеристики стиля Клюева-прозаика, помогающие установить авторство поэта для целого ряда прозаических текстов, опубликованных без подписи (либо под псевдонимами или криптонимами).
Тема работы и степень ее исследования диктует изучение:
– данных текстологии и стиховедения как основания для объективного историко-литературного анализа;
– контекста творчества Клюева рубежа ХIХ – начала ХХ в.
– литературных ориентиров в творчестве Клюева 1905–1908 г.;
– традиций Л. Трефолева и П. Якубовича в раннем творчестве Клюева;
– генезиса личности Клюева-литератора, чьи корни уходят в почву древнерусской литературы и культуры;
– особенностей стиля Клюева-прозаика;
– возможности выработки независимых критериев атрибуции Клюеву прозаических сочинений неустановленного авторства.
Методология и методика исследования. Отправными методологическими пунктами анализа ранней поэзии Клюева стали исследования В.М. Жирмунского и З.Г. Минц о реминисценциях в творчестве А. Блока. Кроме того, определению конкретных чужих текстов, нашедших отклик в ранних стихах Клюева, способствовали также выводы, сделанные по результатам предпринятого диссертантом изучения метрико-семантических традиций бытования в русской поэзии XIX – начала XX в. такого стихотворного размера, как двустопный анапест (Ан2). Методологической базой этому аспекту исследования послужили стиховедческие труды М.Л. Гаспарова.
Применив к клюевской прозе методологические установки исследователей стиля и поэтики древнерусской литературы (Д.С. Лихачева, В.В. Виноградова, Л.И. Сазоновой и др.), удалось с несомненностью установить, что определяющие черты стиля и поэтики Клюева-прозаика имеют непосредственную генетическую связь с литературой Древней Руси. Это обстоятельство существенно облегчило выработку и формулировку критериев, с помощью которых была произведена атрибуция Клюеву анонимных и псевдонимных прозаических текстов.
Новизна исследования. Настоящая диссертация является первым трудом, специально посвященным источниковедческим и текстологическим вопросам изучения поэзии и прозы Клюева. Как поставленные в ней проблемы, так и пути их разрешения предлагаются к рассмотрению впервые, заполняя существенный пробел в изучении творчества поэта. В научный оборот вводятся не известные ранее источники (как архивные, так и печатные), связанные с творческим наследием Клюева и с его биографией.
Положения, выносимые на защиту:
1. Тематическими и формальными ориентирами некоторых ранних стихотворений для Клюева являются произведения его старших современников (Л. Трефолева, П. Якубовича), более близкого ему по возрасту Блока, а также и другие современные ему поэтические сочинения.
2. Использование «чужого слова» как характерная черта клюевской поэтики 1905–1908 г. роднит его раннюю поэзию с поэзией символизма и тогда еще только нарождавшегося акмеизма.
3. Выработанная методика анализа источников поэзии Клюева 1905–1908 г. основана на объективных критериях, учитывающих текстологические и стиховедческие метрико-семантические особенности творчества поэта.
4. С середины 1910-х годов Клюев выступает полноправным и прямым наследником творцов литературы Древней Руси. Особенно наглядно это проявляется в его прозе 1919–1923 г.
5. Типичные приметы индивидуального стиля Клюева – орнаментальность, функционально близкая поэтической речи, стремление к художественному абстрагированию изображаемого, стилистическая бинарность – проявляются в его прозе 1919–1923 г.
6. Клюеву атрибутируется 17 анонимных или подписанных псевдонимами текстов (статьи, заметки, рецензии), которые существенно расширяют представление о его прозаическом наследии 1919–1923 г.
7. Объективные критерии атрибуции Клюеву прозаических текстов неустановленного авторства основаны на типичных приметах его индивидуального стиля и на особенностях его поэтического языка, имея универсальный характер.
В приложении дается краткая научная биография поэта, написанная с учетом всех имеющихся на сегодняшний день разысканий в этой области, в т. ч. проведенных автором диссертации.
Практическая значимость работы состоит в том, что ее основные положения могут быть использованы в создании новой академической «Истории русской литературы ХХ века», а также в учебном процессе: в преподавании курса истории русской литературы ХХ в., при разработке спецкурсов по проблемам «Текстология русской литературы ХХ в.», спецкурсов и спецсеминаров по новокрестьянской поэзии и по творчеству Н.А.Клюева, при подготовке учебно-методических пособий по данной проблематике.
Разработанные автором методики анализа источников и атрибуции текстов могут применяться при исследовании творчества других поэтов и прозаиков.
Апробация работы. Основные положения диссертации были апробированы на ежегодных Клюевских чтениях на родине поэта (Вытегра, 1985–2007), где автор, являющийся постоянным организатором этих чтений, неоднократно выступал с докладами и сообщениями по материалам своей работы, а также на конференции «Николай Клюев, новокрестьянская литература и русская культура» (Москва, ИМЛИ РАН, 1991) и на конференциях «Николай Клюев: образ мира и судьба» (Томский университет, 1999, 2004).
Ряд положений диссертации и сделанных в ней выводов был подкреплен результатами дальнейшей поисковой и архивной работы. Для четырех из 17 текстов, атрибутированных диссертантом Клюеву, авторство поэта документально подтвердилось уже после публикации результатов этой атрибуции. Выяснилось, что статью «Красные орлы» Клюев включил (в виде вырезки из газеты «Звезда Вытегры») в составленный им самим макет сборника собственной прозы: он оказался в части его архива, сохраненной другом поэта Н.И. Архиповым (ныне: ИРЛИ. Р. I. Оп. 12. Ед. хр. 686. Л. 17 об.-18). Там же отложился и клюевский черновик рецензии на спектакль «Казнь» (ныне – ИРЛИ. Р. I. Оп. 12. Ед. хр. 687). Автограф еще одной рецензии Клюева – на спектакль «Обыватели» – обнаружился в другом архивохранилище ИРЛИ – в фондах его музея (Кп № 84223), а автограф заметок «Поэты Великой Русской Революции» – в составе коллекции М.С. Лесмана (Книги и рукописи в собрании М.С. Лесмана: Аннотированный каталог. Публикации. М.: Книга, 1989. С. 301).
Выводы, сделанные в работах, положенных в основу диссертации, приняты научной общественностью: эти работы регулярно цитируются как отечественными, так и зарубежными исследователями.
Результаты исследования отражены в 16 научных публикациях (см.: Работы автора, опубликованные по материалам диссертации).
Структура работы. Диссертация содержит введение, две главы, приложение, заключение и список основной литературы, находившейся в поле зрения автора на момент завершения работы.
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Во Введении обосновывается актуальность исследования: дается история вопроса, определяется степень изученности проблемы, предмет, цель и задачи работы и ее научная новизна.
Первая глава «О некоторых источниках поэзии Н. А. Клюева 1905–1908 годов» представляет результаты исследований, выполненных автором диссертации для разрешения ряда конкретных проблем раннего творчества поэта.
Как и у любого начинающего, ранние стихи Клюева (в зрелости ставшего поэтом исключительного творческого своеобразия) несут на себе несомненный отпечаток литературных влияний. Это отмечалось и в прижизненной критике, и – вслед за ней (впрочем, не специально, а по ходу дела) – в работах В.Г. Базанова и К.М. Азадовского 1970-х годов с указанием на А. Блока.
В годы зрелости Клюев не раз создавал стихотворения, каждое из которых по сути было откликом на то или иное определенное сочинение (или группу сочинений) другого автора. К наиболее известным клюевским произведениям подобного рода принадлежат стихотворения «Вы обещали нам сады...» (не позднее 1911) и «В степи чумацкая зола...» (1921). Оба они содержат прямое указание на вызвавшие их к жизни конкретные тексты. Первому предпослан эпиграф из стихотворения К. Бальмонта «Оттуда», с которым полемизирует Клюев; второе имеет посвящение «Сергею Есенину» и является как ответом на известное стихотворение Есенина «Теперь любовь моя не та...», обращенное к Клюеву, так и своеобразной рецензией на есенинский сборник «Трерядница» (1920), в составе которого появилось послание Есенина.
Однако последовательного установления литературных ориентиров в творчестве молодого Клюева, начиная с самых первых его стихотворных опытов, ранее в исследовательской практике не предпринималось.
Полезным инструментом для разрешения поставленной задачи может послужить выявление скрытых цитат разного рода (текстуальных, метроритмических, композиционных и т. д.) в исследуемых текстах, что и было проделано в настоящей главе диссертации..
Подробно рассматривается хронологически первое из известных сочинений поэта, опубликованных в 1905 г., – стихотворение «Безответным рабом...», написанное двустопным анапестом (далее – Ан2). По мнению М.Л. Гаспарова, этот стихотворный размер был «особенно любимым Кольцовым». Э. Брайдерт, автор стиховедческого исследования поэзии Клюева, также считает, что стихотворение «Безответным рабом...» непосредственно связано с темами и мотивами произведений Кольцова, написанных Ан2, и «содержит соответствующий мотив смерти наряду с верой в собственное поэтическое творчество»[10].
Приведенное суждение оказалось возможным существенно уточнить. Исходным посылом к этому стали имеющиеся объективные данные о том, что пример Кольцова дал мощный импульс в использовании Ан2 поэтам, которые вслед за ним разрабатывали песенную традицию этого размера, – И. Никитину, И. Сурикову, их продолжателям и подражателям. Была прослежена дифференциация метрико-семантической традиции Ан2 в русской поэзии ХIХ в.[11]. В процессе этой работы выяснилось, что отправной точкой при создании стихотворения «Безответным рабом...» стало для Клюева стихотворение Л.Н. Трефолева «Наша доля – наша песня: (Памяти Ивана Захаровича Сурикова)», написанное Ан2. К тому же у сопоставляемых текстов полностью совпадают не только метрика, но и строфика, и рифмовка. Кроме того, в первой строфе Клюев как бы «сигнализирует» об источнике своего сочинения цитатами. Клюев: «Безответным рабом // Я в могилу сойду. // Под сосновым крестом // Свою долю найду». Трефолев: «Я тоски не снесу // И, прогнавши беду, //На свободе в лесу // Долю-счастье найду». Здесь и прямая цитата («долю найду»), и цитата в рифме («сойду» – «найду» у Клюева, «беду» – «найду» у Трефолева), и определенный семантический параллелизм («Я в могилу сойду» – «Я тоски не снесу»). Эти «трефолевские» стилевые и тематические ориентиры указывают, что стихотворением «Безответным рабом...» Клюев, по существу, отвечает Трефолеву – одному из «страдальцев-отцов» – от имени своего, молодого поколения – поколения участников первой русской революции: «Но не стоном отцов // Моя песнь прозвучит... // Не безгласным рабом, // А свободным орлом // Допою я ее» (курсив наш.— С. С.).
Эти обстоятельства побудили внимательнее рассмотреть текстуальные связи ранних произведений Клюева с другими стихотворениями Трефолева. При обращении к отдельному изданию стихов последнего, выпущенному в 1894 г., выяснилось, что особого внимания заслуживают здесь первое и завершающее стихотворения этой книги – «Друзьям» и «Гусляр».
В стихотворении «Друзьям» (утверждая: «Нет у нас давно певцов великих») Трефолев называет своих современников-поэтов (не отделяя от них себя) «стонущими рабами», о которых не знает «страдалец истинный, убогий – наш народ». Та же тема варьируется и в «Гусляре»: «А теперь, на грех, с гуслярами // Злое горюшко случилось.»
Сравнение текста малоизвестного стихотворения Клюева «Слушайте песню простую...» (1905) со стихотворением Трефолева «Гусляр» показывает непосредственные смысловые связи между их текстами. Это (вкупе с употреблением Клюевым «трефолевского» ударения на «я» в слове «гуслЯры») позволяет расценить стихотворение Клюева как прямой отклик на названное стихотворение Трефолева. Клюев, будучи художником очень чутким, сочиняя свою «новую песню», отказался не только от содержательной стороны «старых песен», но и от формальной. Он интуитивно ощутил семантику размера трефолевского «Гусляра» как штамп («старую песню») и для воплощения нового, свободолюбивого настроения избрал другой метрический ориентир – революционную песню актуального содержания на слова Л. Радина «Смело, товарищи, в ногу...» (эту песню Клюев не только знал, но и сам пел публично, что подтверждено документально). Свою «новую песню» Клюев написал тем же размером, что и текст Л. Радина, – трехстопным дактилем с чередующимися женской и мужской рифмами (строфа ЖМЖМ).
В этом стихотворении Клюев, таким образом, отказался не только от содержательной стороны «старых песен», но и от формальной: для воплощения нового, свободолюбивого настроения он избирает другой метрический ориентир – революционную песню актуального содержания. Между тем в стихотворении «Безответным рабом...», где явственно звучат те же мотивы свободы и воли, смены метрики (по сравнению с протографом – «Нашей долей – нашей песней» Трефолева) не произошло: оба стихотворения написаны размером Ан2.
По мнению автора диссертации, этого не случилось, поскольку молодой поэт имел в виду не только «кольцовско-трефолевскую», но и другую семантическую традицию употребления этого размера. Речь идет о традиции, укоренившейся в вольной русской поэзии XIX в. со времен агитационных песен К. Рылеева и А. Бестужева и вольнолюбивых стихотворений А. Полежаева, т. е. о тираноборческой, революционной традиции. Ее продолжателем был П. Якубович, с чьим творчеством Клюев был знаком смолоду.
В связи со стихотворением Клюева «Безответным рабом...» обращает на себя внимание стихотворение Якубовича «На страже», написанное в русле этой традиции. При метрической идентичности и одинаковом объеме (16 строк) семантическое сходство между этими сочинениями носит более общий характер, нежели сходство между «Безответным рабом...» и трефолевской «Нашей долей...»
Однако в композиции указанных стихотворений Клюева и Якубовича усматривается характерная аналогия: и в том, и в другом случае первые восемь строк носят драматический характер (начало «На страже»: «Брат, замученный брат! // Пусть несчастливы мы...»), а восемь завершающих строк проникнуты надеждой и верой в лучшее будущее (Якубович: «Нет! недаром горим // Мы, светя в темноту: // На почетном стоим // Мы, товарищ, посту»). Кроме того, выясняется, что все стихотворения цикла Якубовича «Еще из Чезаре Никколини», куда входило «На страже», так или иначе отозвались в клюевском творчестве середины 1900-х годов.
Из всего этого явствует, что стихотворение Клюева «Безответным рабом...», без сомнения, родилось на стыке двух метрико-семантических традиций бытования Ан2 в русской поэзии XIX в., которые условно (и не детализируя) можно охарактеризовать как «крестьянскую» и «революционную». При этом оно имело своими протографами конкретные стихотворения Трефолева и Якубовича.
«Безответным рабом...» оказалось первым из известных клюевских стихотворений, в которых отразилось не просто увлечение поэзией Якубовича, но глубокое переживание ее Клюевым. Это творчески претворилось как во многих произведениях Клюева 1905–1908 г., так и в ряде написанных позднее.
В 1907 г. были опубликованы стихотворения Клюева «Холодное, как смерть, равниной бездыханной...» и «Казарма». Они написаны шестистопным ямбом – размером, который в последнее двадцатилетие XIX в. становится одним из самых употребительных в русской поэзии. Клюев воспринял его именно через поэзию Якубовича, для которого этот размер был одним из излюбленных. Свидетельством тому служат скрытые цитаты из стихотворений Якубовича в упомянутых клюевских текстах.
Являясь самостоятельным развитием избранной Клюевым темы, стихотворение «Казарма», как показано в диссертации, одновременно является первым (по хронологии) из известных случаев, когда в творчестве Клюева отозвался один из переводов Якубовича из Бодлера. Строка «Под хриплый перезвон недремлющих часов» может быть напрямую соотнесена с началом бодлеровского «L’Examen de minuit» (в переводе Якубовича – «Испытание полночи»): «Чу! захрипев, часы сердито // Бьют полночи угрюмой час...».
Реминисценции из «русского Бодлера», воспринятые Клюевым при чтении второго тома стихотворений Якубовича (более 100 переводов из бодлеровских «Цветов зла»[12]), обнаруживаются и в других клюевских стихотворениях того времени. К ним относятся «Горниста смолк рожок... Угрюмые солдаты...», «Мы любим только то, чему названья нет...» и «Немая любовь», парафразы из Бодлера в которых подробно анализируются в диссертации.
Б.Н. Двинянинов справедливо подчеркивал, что творчество Якубовича «само рождало традицию, ощутимую в революционной поэзии XX века»[13]. Изложенные в диссертации наблюдения, дополняющие это суждение, демонстрируют, что Якубович оказывал влияние и на более широкий круг поэтов рубежа XIX–XX в., В частности, отзвуки его собственных стихов и его поэтических переводов обнаруживаются не только у Клюева, но и у таких авторов, как Гумилев и Есенин.
Еще одним поэтическим откликом Клюева на творчество Якубовича стало стихотворение «Голос из народа», имевшее в первой публикации (журнал «Новая земля», 1911, № 9) подзаголовок «Посвящается русской интеллигенции». Поводом для его создания на этот раз послужило не какое-либо стихотворное произведение Якубовича, а определенное место из его прозаической книги «В мире отверженных» (1895–1898). Это положение доказывается в диссертации.
Посвящая «Голос из народа» «русской интеллигенции», Клюев, без сомнения, имел в виду не тех, кто «обещает сады», отделываясь только обещаниями, и тем более не сочинителей «книг-трупов» с «папиросными сердцами». Свое стихотворение он адресовал подлинным интеллигентам, подобным Якубовичу (и, конечно, Блоку, в клюевской переписке с которым тема «народ и интеллигенция» была самой жгучей).
Детальный анализ восприятия Клюевым блоковской поэзии в диссертации не проводится, ибо эта тема требует отдельного изложения. Рассматривается лишь одно из стихотворений Клюева «Есть на свете край обширный...», где преломились и творчески претворились темы и мотивы целого ряда произведений и Блока, и Якубовича.
Осуществленные в работе целенаправленные поиски конкретных метрических ориентиров этого стихотворения, написанного четырехстопным хореем с рифмовкой ЖМЖМ, – размером, широко распространенным в русской поэзии, – показали, что среди стихотворений Якубовича и Блока возможно выделить такие, которые (в той или иной степени) имеют основания претендовать на эту роль.
Это «Весенняя сказка», «В цвете лет и сил кипучих...» и «Кругом Байкала» Якубовича, а также «Прискакала буйной степью...» и «Милый брат! Завечерело...» Блока. По значимости отклика на первое место ставится «В цвете лет и сил кипучих...» Якубовича: строки из финала клюевского стихотворения являются вариациями мотивов указанного произведения. Среди тематических и сюжетных ориентиров можно отметить здесь такие стихотворения Якубовича, как «В безмолвии ль полночи…» и «Обряд окончился позорный…».
Проведенный текстологический анализ показывает, что стихотворение Клюева «Есть на свете край обширный...» во многом представляет собой (говоря словами З. Г. Минц о стихах раннего Блока) «органический сплав, сложную “вязь” цитат, реминисценций»[14].
Такая черта клюевской поэтики, как использование «чужого слова», роднила его раннюю поэзию и с поэзией символизма, и с поэзией тогда еще только нарождавшегося акмеизма – не случайно первая книга Клюева «Сосен перезвон» была замечена как признанным мэтром символизма Брюсовым, так и будущими основателями акмеизма Гумилевым и Городецким..
В первой главе обращается внимание на то, что в ранних стихотворных опытах Клюева 1905–1908 гг. проявились – тогда еще подспудно, неосознанно – элементы поэтики той литературы Древней Руси, с которой поэт был знаком с детства, – ведь одной из определяющих ее черт является как раз постоянное употребление скрытых цитат (из Писания, Псалтири и т. п.), органически входящих в текст древнерусского автора.
В основу второй главы диссертации, – «Проза Н. А. Клюева 1919–1923 годов. Вопросы стиля и атрибуции», – положена работа автора, ставшая в научной литературе хронологически первым исследованием характеристик индивидуального стиля Клюева-прозаика и одновременно – первым исследованием, в результате которого для целого ряда прозаических текстов, опубликованных без подписи (либо под псевдонимами или криптонимами) было установлено авторство поэта.
Факт активного сотрудничества поэта в уездной газете «Звезда Вытегры» (с 1920 г. – «Трудовое слово»), где было опубликовано абсолютное большинство его прозаических произведений 1919–1923 г., и то обстоятельство, что исследователи А.К. Грунтов и В.Г. Базанов, ранее работавшие с газетой, не имели в своем распоряжении полного комплекта издания за 1919 год, побудили автора к поиску на ее страницах других прозаических материалов, связанных с именем Клюева. И хотя при изучении полных комплектов «Звезды Вытегры» и «Трудового слова» за 1919–1923 годы выяснилось, что в них нет подписанных статей поэта, не известных ранее, была обнаружена целая группа анонимных (либо помеченных псевдонимами) статей, заметок, рецензий и т. п., при чтении которых возникает предположение, что их автором является Клюев.
Те или иные документальные данные, с помощью которых можно было бы атрибутировать Клюеву выявленные тексты, почти для всех рассматриваемых здесь случаев не сохранились либо к тому времени были еще не найдены. Это обстоятельство стало базой для выработки стилевого критерия, необходимого для проведения атрибуции Клюеву этих текстов (общее их число – 17).
Изучение стиля Клюева-прозаика в сопоставлении с результатами исследований поэтики древнерусской литературы Д.С. Лихачевым и его учениками показало, что характерные ее черты – орнаментальность, функционально близкая поэтической речи, стремление к художественному абстрагированию изображаемого, стилистическая бинарность – проявились в прозе Клюева как типические приметы его индивидуального стиля.
Так, ритмическая организация текста прозы Клюева (напр., статьи «Красный набат») достигается путем сочетания анафоры («я иду сражаться») с синтаксическим параллелизмом, хотя иногда и неполным («их оковы и оковы мира», «бросают на землю и топчут ногами», «против господ за рабов, против тиранов за свободу» и т. д.). В других случаях Клюев использовал для ритмообразования амплификацию, т. е. прием нагнетания однородных элементов речи (синонимов, эпитетов, сравнений и т. п.) или более сложных однородных структур: цитат (в частности, из Писания) либо стилистически симметричных смысловых комплексов. Оба эти способа ритмизации, нередко переплетаясь друг с другом (напр., в статье «Огненная грамота»), реализуются в клюевских прозаических сочинениях столь часто, что можно уверенно говорить о них как о тенденциях стиля Клюева-прозаика.
Между тем такие же способы ритмообразования были широко распространены в древнерусской торжественной ораторской прозе, встречаясь в памятниках литературы Древней Руси с XI века («Слово о законе и благодати» Илариона). Эту литературу – в ее лучших образцах – Клюев знал с раннего детства («Учился – в избе, по огненным письмам Аввакума протопопа...»[15]). Отчетливо осознавая ее большую роль в своей творческой жизни, поэт писал в одной из автобиографий, что древнерусская литература «осоляет народную душу», что она «осолила» и его самого «до костей, до преисподних глубин духа и песни»[16].
Это признание Клюева, по существу, прямо указывает, что древнерусская литература (и шире – древнерусская культура) была главным истоком его творчества. Клюевская проза является убедительным тому подтверждением, ибо определяющие черты ее поэтики имеют несомненное древнерусское происхождение.
Другая стилевая особенность, присущая прозе Клюева и имеющая такой же генезис, состоит в том, что ни одно клюевское прозаическое произведение не обходится без той или иной степени обобщения мыслей и идей, в нем высказанных. Даже тогда, когда в своих прозаических сочинениях Клюев касается каких-то конкретных событий общественной жизни Вытегры, где он тогда жил, эти события всегда становятся лишь отправными точками для мыслей поэта более общего характера.
Нередко все сочинение Клюева в целом носит чрезвычайно общий характер – примерами такого рода являются «Огненная Грамота» и «Красный набат». Последнюю названную статью Клюев начинает с абстрактно-символической картины «золотого дерева Свободы». Затем он говорит о «русском многоскорбном народе», пошедшем навстречу «красному древному шуму». Когда в финале статьи происходит смена темы и перед читателями возникает образ бойца революции – «молодого воина», – то он так же предельно обобщен, как и остальные образы-символы этого произведения. Рецензия на спектакль «Девушка с фиалками», принадлежность которой Клюеву подтверждается не только стилистическим анализом, но и документально, также является яркой иллюстрацией только что отмеченной особенности клюевского творческого мышления.
Амплифицированность изложения: анафоры, синтаксически параллельные конструкции, которыми пронизана проза Клюева, существенно повышают ее эмоциональную наполненность. Сочетание гиперэмоциональности стиля Клюева с тяготением его к обобщению (путем абстрагирования изображаемого) является настолько органичным, что большинство статей поэта 1919 года (кроме ориентированных на фольклорную традицию) вполне можно поставить в единый ряд с произведениями тех русских авторов XIV–XV веков, чье высокое словесное искусство обычно именовалось «плетением словес» (Д.С.Лихачев).
Весьма отчетливо в клюевской прозе выражена тенденция стилистической бинарности. Особенно показательно для Клюева употребление двучлена-определения, т. е. двух прилагательных (причастий) при одном существительном (20%), а также дублетное употребление существительных (12,5 %).
Среди других черт клюевского стиля, также имеющих древнерусский генезис, в диссертации отмечен стилистический контраст, способ которого вероятнее всего, был унаследован Клюевым от его литературного «прадеда» Аввакума, который, как указывал В. В. Виноградов, систематически внедрял «вульгарно-речевые элементы» в торжественно-риторические словосочетания (так называемый «эмоциональный диссонанс»[17])
Стилевой анализ клюевской прозы приводит к заключению: характерные черты поэтики древнерусской литературы действительно проявляются в прозе Клюева как типические приметы его индивидуального стиля.
Благодаря внутреннему единству клюевского стиля оказалось возможным не только провести весь предшествующий анализ, но и определить в итоге стилевой критерий атрибуции: прозаический текст заслуживает быть атрибутированным Клюеву в случае, если в этом тексте можно выделить совокупность типических примет клюевского стиля, особенно таких, как: 1) орнаментальность, создаваемая путем сочетания амплификации, синтаксического параллелизма, анафор и т. п.; 2) тенденция к абстрагированию изображаемого, сопряженная со стилистической бинарностыо в различных ее проявлениях (в частности, с наличием двучленов-определений и дублетов-существительных); 3) «эмоциональные диссонансы» в отдельных смысловых комплексах текста.
Богатство и самобытность лексики сочинений Клюева, многократно отмечавшиеся еще современниками поэта, побудили автора диссертации к поиску другого атрибуционного критерия – языкового. Сформулировать его в общем виде удалось лишь после того, как по сочинениям Клюева 1917–1921 г. были составлены и проанализированы частотные словари лексем – существительных и имен собственных, а также прилагательных и причастий (таблицы приводятся в тексте диссертации).
Для обработки были взяты лишь те тексты поэта, датировка которых указанными годами бесспорна. Это 39 стихотворений из раздела «Красный рык» книги: Клюев Н. Песнослов. Кн. 2 (Пг., 1919); 51 стихотворение из книги: Клюев Н. Львиный хлеб (М., 1922); 25 стихотворений, опубликованных в периодической печати того времени либо сохранившихся в архивах; 12 статей 1919 года, а также «присловье» к книге: Клюев Н. Медный Кит (Пг., 1918) и посвящение в книге: Клюев Н. Неувядаемый цвет (Вытегра, 1920).
Общая длина текста составила около 26 600 словоупотреблений (из них около 15300 в стихах и около 11300 в прозе). Отмеченные Клюевым цитаты из других авторов, встретившиеся в прозе, в обработку не включались.
В словарь прилагательных и причастий включались только те причастия, которые не сводятся к инфинитиву (по принципу, указанному в кн.: Частотный словарь русского языка / Под ред. Л. Н. Засориной. М., 1977. С. 17). Сравнительные и превосходные степени и краткие формы прилагательных возводились к полной форме; учитывались также субстантивированные прилагательные.
В табл. 1а представлен перечень первых (по частоте употребления) ста существительных и имен собственных в произведениях Клюева 1917–1921 годов, а в табл. 1б – аналогичный перечень ста прилагательных и причастий.
В диссертации сформулирован языковой критерий атрибуции: прозаический текст заслуживает быть атрибутированным Клюеву в случае, если его лексика и лексика текстов, безусловно принадлежащих поэту, однородны. Под однородностью здесь понимается сочетание заметного перекрывания лексики атрибутируемого текста (в целом) с лексикой Клюева[18] и наличия в этом тексте клюевских лексем из всех частотных зон его лексикона – т. е. от наиболее часто встречающихся слов до самых редко употребляемых.
Выработанные на основе методологически объективного анализа стиля и языка Клюева, эти критерии взаимно дополняют друг друга и служат руководством при рассмотрении анонимных (псевдонимных) прозаических сочинений, помещенных в уездной вытегорской газете. Оказалось, что некоторые из таких статей, заметок, рецензий и т. п. удовлетворяют обоим критериям одновременно, и потому можно уверенно говорить об их принадлежности Клюеву.
Наиболее показательные конкретные особенности стиля и языка большинства рассматриваемых здесь сочинений, свидетельствующие в пользу их принадлежности Клюеву, сосредоточены в табл. 2. Они могут быть использованы как для контроля обоснованности предлагаемой атрибуции, так и для самостоятельного восстановления читателем некоторых ее деталей, оставшихся за пределами настоящего рассмотрения.
Методология атрибуции требует обязательного разрешения вопроса, связанного с атетезой – могла ли в сочинениях других авторов «Звезды Вытегры» («Трудового слова») иметь место стилистическая мимикрия[19], обязанная своим происхождением клюевскому стилю? Такой вопрос ставится и рассматривается в диссертации, и ответ на него оказывается отрицательным.
Применение к сочинениям самого активного автора и главного редактора газеты с марта 1919 по май 1921 года А.В. Богданова (подписанным как его собственной фамилией, так и псевдонимами) стилевого и языкового критериев атрибуции, выработанных на базе клюевских текстов, убеждает, что ни одно из почти двухсот его сочинений, рассмотренных под этим углом зрения, указанным критериям не удовлетворяет, так что Богданов «под Клюева» не писал.
Отсутствие стилистической мимикрии «под Клюева» в материалах, написанных его коллегами по сотрудничеству в «Звезде Вытегры» («Трудовом слове»), также подкрепляет вывод о том, что автором выявленных произведений, отвечающих сформулированным выше атрибуционным критериям, является именно Клюев.
Дополнительным аргументом в пользу авторства Клюева служили также внетекстовые факторы, безусловно имеющие атрибуционное значение. Например, заметки о Ширяевце и Кириллове содержат некоторые детали их биографий, знать которые в Вытегре мог только Клюев, находившийся с этими поэтами в дружеских отношениях. Почти все театральные рецензии и заметки, кроме отзыва о спектакле «Казнь», появились в печати, когда А.В. Богданов, бывший не только редактором, но и основным театральным рецензентом уездной газеты, находился в отъезде (его не было в Вытегре с начала июня по начало октября 1921 года).
Атрибутированные Клюеву статьи, заметки и рецензии, собранные воедино и прокомментированные, завершают данную главу. Они разделены на четыре группы по тематическим признакам.
Сочинения, составляющие первую группу, посвящены бойцам фронтов гражданской войны: статья «Красные орлы» и некролог товарищу, павшему в бою, – «Скоро будет радость».
Во вторую группу входят материалы, объединенные общей темой «искусство и революция»: реплика «Музей в опасности», «Слово о ценностях народного искусства», заметки о поэтах (Есенине, Ширяевце, Кириллове и Клюеве) и др.
Третью группу образуют отзывы о спектаклях, шедших на вытегорской сцене в 1921 году, и другие материалы, так или иначе представляющие Клюева как театрального рецензента (о работе поэта в этом жанре до настоящего исследования не было известно): отклик на спектакль «Девушка с фиалками», рецензия «„Казнь". Пьеса Ге» заметка «Питерские просветители и утешители. (Концерт агиттруппы Водотранспорта)» и рецензия «„Обыватели". Комедия В. Рышкова. Спектакль 21 июля», отзыв о спектакле «Всех скорбящих. Воскресенье, 28 августа» и, наконец, заметки «Юбилей Н.В. Извольского» и «Концерт в Пролетклубе».
Четвертую группу составляют заметки на местные темы (преимущественно фельетонного характера), помещенные в «Трудовом слове» (1922–1923 гг.): «Не ропщи – всё от бога…»; «В более теплые края…»; «Вяземская академия»,«Челобитная», «Где чёрт валяется, там шерсть останется» и «„Лишь мы работники”…».
Приложение представляет собой опыт краткой научной биографии поэта, своего рода панораму его творческого пути, где учтены все основные разыскания в этой области, в том числе и результаты собственных источниковедческих поисков автора.
Тем не менее, диссертант обращает внимание на то, что некоторые проблемы биографии юного Клюева, например, сроки учебы в Вытегорском городском училище и в Петрозаводской фельдшерской школе, которую тот оставил по болезни, до сих пор не определены документально.
Где жил и чем занимался юноша как до пребывания в фельдшерской школе, так и после ухода из нее (вплоть до 1905 г.), известно лишь по его собственным позднейшим рассказам. Сейчас настойчиво утверждается мнение, что эти рассказы (особенно о старообрядческом происхождении их автора, его жизни в Соловецком монастыре, у скопцов и др.) почти целиком мифологизированы. Мотивированные возражения против такого заключения содержатся в работе исследователя русского старообрядчества и старообрядческой литературы XVII–XVIII в. Е. М. Юхименко[20], так что проблемы биографии юного Клюева продолжают оставаться дискуссионными.
Для написания краткой научной биографии привлечено всё известное печатное и рукописное наследие Клюева. Это позволяет составить объективное представление об эволюции раннего творчества поэта и о вехах его жизни: о первой публикации 1904 г., об участии в народном противоправительственном движении, о полугодовом тюремном заключении, а затем о публикациях в московских альманахах «Волны» и «Прибой», изданных «Народным кружком» (в том числе стихотворения «Безответным рабом…»). Стилевые искания молодого поэта 1905–1906 годов привели к качественным изменениям его (тогда еще только складывавшегося) творческого облика. К этому времени относится сотрудничество в журналах, руководимых известным редактором-издателем В.С.Миролюбовым.
В диссертации отмечается, что уже в то время поиски Клюевым собственного пути в искусстве (как и возможности их словесного воплощения) вовсе не ограничивались «народнической» и «символической» линиями. Клюев свободно чувствует себя в ином художественном мире, органически усваивая, осваивая и преображая его. Это продемонстрировано на примере созданного молодым поэтом элегического романса «Вот и лето прошло, пуст заброшенный сад…» (1907). Переписка с Блоком и анонимное цитирование им клюевского письма в статье «Литературные итоги 1907 года» характеризуют вхождение Клюева в столичный литературный процесс.
Особое внимание уделяется «полномасштабному» явлению Клюева-поэта российской литературной общественности, которое происходит через четыре года – по выходе в свет его первого сборника стихов «Сосен перезвон» (ноябрь 1911 г.), посвященного «Александру Блоку – Нечаянной Радости», с предисловием Валерия Брюсова. К тому же времени относится систематическое (хотя и не частое) личное общение Клюева со столичными литераторами (В.Я. Брюсовым, Н.С. Гумилевым, А.А. Ахматовой, С.М. Городецким и др.). Первый сборник Клюева, где преобладают стихи отчетливо символического плана, приветствуют Гумилев, Городецкий и др.
В диссертации показано, что одновременно с подготовкой первого сборника Клюев создает произведения, которые вскоре образуют еще две его книги – «Братские песни» (выпущена в конце мая 1912 г.) и «Лесные были» (подготовлена и печати не позднее середины октября 1912 г.; вышла в свет в феврале 1913 г.). Вошедшие в эти книги стихотворения напомнили критикам духовные стихи, псалмы (Д.В. Философов) и народные песни (А.А. Измайлов) и позволили разглядеть в авторе подлинно народного поэта. Но нашлись рецензенты, усмотревшие в его творчестве «чрезмерную “осознанность”» (С. Парнок) и «своеобразную стилизацию» (С.А. Соколов).
Опираясь на работы современных исследователей творчества Клюева, в частности, американского ученого Р. Вроона, высказывания самого поэта и его стихи «Девичья» и «Слободская» (1910), соискатель аргументированно полемизирует с определением Клюева как «стилизатора», которое вошло в литературу о поэте в 1910-е г. и применяется к нему и ныне. Особое внимание обращается на понимание «языка линий» народной песни, ее «внутренней музыки», внятных Клюеву.
В краткой научной биографии говорится о недостаточном количестве документальных свидетельств для описания процесса становления клюевского индивидуального стиля в деталях. При этом восстанавливается ряд событий жизни Клюева 1912–1914 годов: короткое пребывание в акмеистическом «Цехе поэтов», создание «Скрытного стиха», а также стихотворений «Осиротела печь… Заплаканный горшок…», «Заблудилось солнышко в корбах темнохвойных...» и других, которые впоследствии войдут в известный цикл «Избяные песни».
Особое внимание уделяется формированию стиля Клюева, отличающегося словесным богатством и яркой, присущей только ему образностью, «дивными красотами» народного слова и одновременно обладающим «пододонной» (по слову самого Клюева) глубиной и многомерностью. Творческая практика Клюева 1914–1916 годов стала наглядным подтверждением плодотворности «языкового расширения» (термин А. И. Солженицына), предпринятого поэтом. Другая заметная черта зрелого творчества поэта – разнообразие и красочность метафор и метафорических эпитетов.
Cочинением крупной формы, по характеристике самого Клюева, «представляющим из себя квинтэссенцию народной песенной речи», стала его былина «Беседный наигрыш, стих доброписный...» (1915), где осуществлено своеобразное художественно-мифологическое воплощение главного события в жизни России тех лет – первой мировой войны (включена в новую книгу поэта «Мирские думы»). К тому времени уже произошло личное знакомство Клюева с С. Есениным (раньше они не встречались, хотя и состояли в переписке). Эта встреча положила начало сложным творческим и личным взаимоотношениям поэтов, продолжавшимся до самой гибели Есенина. Это трагическое событие нашло воплощение в клюевском «Плаче о Сергее Есенине» (1926), «поддонный» ритуальный пласт которого лишь в наши дни приоткрывается исследователям.
Вступление Клюева в пору творческой зрелости, по мнению соискателя, знаменует его «Новый псалом» (1916), сложенный в духе канонической литургической поэзии. Отныне концепции «избяного космоса» отдано одно из магистральных направлений клюевского творчества. Она находит емкое поэтическое выражение в цикле «Земля и железо» (1916). Андрей Белый в своей статье «Жезл Аарона» (1917) дал не только высокую оценку стихотворениям Клюева, составившим этот цикл, но и философски-поэтическое обобщение некоторых их мотивов. Эта статья вышла в первом сборнике «Скифы» (июнь 1917 г.) наряду с «Землей и железом». Несколькими месяцами позже, вспоминая свои встречи и беседы с Клюевым, А. Белый напишет о нем как о «явлении единственном, нужном и необходимом», назвав его здесь же «единственным народным Гением»[21].
Рассматривая один из вариантов наборного экземпляра собрания стихотворений, представленного поэтом издателю М.В. Аверьянову и уже тогда получившего название «Песнослов», автор диссертации убедительно демонстрирует постепенное формирование одной из особенностей индивидуального стиля Клюева – его бинарности, генетически связанной с поэтикой древнерусской литературы (то же происхождение имеют и другие черты стиля Клюева; см. вторую главу диссертации). Свои наблюдения он подтверждает суждениями критиков (Б. Филиппов) и современных исследователей (Л.А. Киселева). Ощущение многомерности клюевской личности, по мнению соискателя, отчетливо проступает в высказываниях современников поэта, как положительных (А. Блок, О. Форш), так и негативных.
На рубеже 1920-х годов, как показано в диссертации, Клюев окончательно вступает на путь «поэта великой страны, ее красоты и судьбы»[22] и идет по нему, не сворачивая, до самой гибели. Вехами на этом пути являются не только сборник «Львиный хлеб» (1922; см. ниже), но и поэмы «Четвертый Рим» и «Мать Суббота», вышедшие в том же году отдельными изданиями Акцентируя внимание на том, что постижение произведений этого периода исследователями еще впереди, соискатель расставляет важные акценты творческой эволюции поэта.
На родине, в Вытегре, где Клюев живет с начала 1919 г. до середины 1923 г., лишь изредка выезжая в Петрозаводск и Петроград, поэт публикует в уездной газете «Звезда Вытегры» (позднее – «Трудовое слово») более сорока стихотворений и полтора десятка статей и заметок; нередко выступает перед своими земляками не только с чтением стихов, но и с речами проповеднического склада в защиту духовного и материального наследия, завещанного русским людям многими поколениями их предков.
Клюевские стихотворения 1919–1921 г. (правда, далеко не все) впоследствии составляют его сборник «Львиный хлеб» (1922). В этих стихах явственно слышится мотив страдающей Родины, из «Руси буреприимной» ставшей Россией, которая «плачет пожарами», «окровавленною отчизной», «обольщенной Русью» и даже «обезглавленной Россией».
Большинство критических откликов на произведения этого времени носит поверхностный (Вс. Рождественский) или классовый характер (Н.Павлович, Л.Д.Троцкий). Именно с тех пор входит в постоянный лексикон клюевских критиков определения «враг» и «крепкий хозяин» (впрочем, последнее вскоре было заменено более кратким – «кулак»). Летом 1923 г. по доносу кого-то из земляков Клюев был арестован в Вытегре, препровожден в Петроград, но вскоре освобожден.
Соискатель обращает внимание на то, что оказавшись в Петрограде–Ленинграде под идеологическим давлением проводников политики РКП (б) в литературе, Клюев иногда поворачивается к ним той из тысячи своих граней, которая могла показаться цензорам и редакторам партийной печати приемлемой. Текстологический анализ некоторых стихотворений цикла «Ленин», написанного в 1918 г., а затем ставшего составной частью одноименной книги Клюева (1923), ярко демонстрирует, что поэт был вынужден их исправить. Особенно большой урон понесло предпоследнее из стихотворений цикла – «Воздушный корабль»; в нем без изменения осталась лишь начальная строфа.
Спустя несколько лет в «Песни о великой матери» (1930), вспомнив об этой книге, Клюев напишет такие покаянные строки:
Я книжку «Ленин» намарал,
В ней мошкара и жуть болота.
В художнике, как в лицемере,
Гнездятся тысячи личин...
Анализ стихов Клюева, попавших в советскую печать 1926 г. (и при этом регулярно объединяемых им самим в рубрику под обобщенным названием «Новые песни») приводит к выводу, что они являются сложными многоуровневыми сочинениями, проникнутыми переплетением правды и фальши как на содержательно-смысловом уровне, так и на уровне поэтики. Именно этим и отличаются они от прежних произведений поэта.
Соискателем характеризуются последние, наиболее зрелые произведения Клюева, которым не суждено было увидеть свет при его жизни: поэмы «Погорельщина» (1928), «Песнь о великой матери» (начало 1930-х г.) и др. «Погорельщина», где, по мнению итальянского слависта Этторе Ло Гатто, ощущается «глубокое религиозное чувство и не менее глубокое чувство природы», выделяется как вершина творчества Клюева. Поэма разошлась по Советской России в виде машинописных копий, тем самым получив известность еще при жизни автора. Впоследствии «Погорельщина» послужила одним из оснований обвинения Клюева по статье 58-10 Уголовного кодекса РСФСР («контрреволюционная деятельность») и последующей его высылки в Нарымский край. Поэма впервые увидела свет более чем через четверть века после создания, в 1954 г., вдали от родины автора, в Нью-Йорке.
До начала 1990-х г. хранилась в архиве бывшего НКВД и лишь в 1993 г была опубликована (в том неполном виде, в каком дошла до наших дней), поэма «Каин» (1929).
Автограф многомерного лиро-эпического произведения «Песнь о великой матери», включающий как его первую, так и вторую, и незаконченную третью части, был изъят органами НКВД при аресте Клюева, однако уничтожен не был. Он остался на секретном хранении в архиве упомянутого ведомства. Публикация «Песни о великой матери» по этому автографу состоялась через пятьдесят семь лет – в ноябре 1991 года. Ныне это произведение квалифицируется учеными как «гениальное создание, не имеющее аналогов в русской, да, пожалуй, и в мировой поэзии нашего столетия» (С.Г. Семенова).
Вскоре после переезда Клюева из Ленинграда на жительство в Москву (весна 1932 г.) один из московских журналов напечатал еще несколько его «новых песен» под общим заголовком «Стихи из колхоза». Появление этих клюевских сочинений стало для бдительной критики поводом говорить о «новой вылазке классового врага». Вскоре поэт был арестован органами ОГПУ–НКВД.
Опыт краткой научной биографии Клюева завершается изложением трагических событий последних лет его жизни, таких как арест в Москве (март 1934), ссылка в Сибирь (1934–1937), повторный арест в Томске (февраль 1936) и краткое освобождение по болезни (лето 1936) и, наконец, последний томский арест и расстрел (1937).
Одним из главных пунктов обвинения Клюева в «контрреволюционной деятельности» стало чтение им «Погорельщины» в тех или иных собраниях людей, в том числе для друзей и знакомых, – именно это было квалифицировано в ОГПУ–НКВД как «кулацкая агитация». По словам Клюева в одном из его писем, он «сгорел на своей “Погорелыцине”, как некогда сгорел» его «прадед протопоп Аввакум на костре пустозерском».
В диссертации впервые убедительно показано, что даже в поэме «Кремль» (лето 1934) – произведении, написанном в нарымской ссылке, т. е. в реальных тисках репрессивной машины власти, – Клюев, в чем-то вынужденно уступая обстоятельствам, сохранил свое творческое лицо. При всем трагизме личной судьбы поэта у него никогда не возникало сомнений в том, что словесные самоцветы его поэзии навсегда останутся уникальным достоянием литературы и культуры его родины России.
В Заключении суммированы главные результаты и выводы диссертационного исследования.
Содержание диссертации отражено в следующих публикациях:
1. Проза Николая Клюева в газетах «Звезда Вытегры» и «Трудовое слово» (1919–1921 гг.): Вопросы стиля и атрибуции // Русская литература. 1984. № 4. С. 136–150.
2. «Моя славянская звезда, узорная и избяная…» // Поэзия: Альм. М.: Мол. гвардия, 1985. [Вып.] 43. С. 101–106.
3. «Эти гусли – глубь Онега…»: (Из поэзии Николая Клюева конца 20-х – начала 30-х годов) // Север. 1986. № 9. С. 100–108. В соавторстве с Л.К. Швецовой.
4. Андрей Белый и Николай Клюев: К истории творческих взаимоотношений // Андрей Белый: Проблемы творчества: Статьи. Воспоминания. Публикации. М.: Сов. писатель, 1988. С. 386–403.
5. На путях к Николаю Клюеву // Север. 1988. № 5. С. 108–113.
6. Николай Клюев в последние годы жизни: Письма и документы: По материалам семейного архива / Публ., вступ. ст., подгот. текстов и коммент. Г.С. Клычкова и С.И. Субботина // Новый мир. 1988. № 8. С. 165–201.
7. Николай Клюев – читатель Л. Трефолева и П. Якубовича (об истоках раннего творчества поэта): [Тезисы] // Историко-литературный процесс. Методологические аспекты: Науч.-информ. сообщения. Рига: Латвийск. гос. ун-т им. П. Стучки, 1989. [Вып.] III. С. 13–15.
8. «Союз с В. И. Вернадским я ценю выше всего...»: Размышления над письмами Р. С. Ильина // Что с нами происходит? Записки современников. Вып. 1 / Сост. В. Лазарев. М.: Современник, 1989. С.341–367.
9. Возвращение песнослова // Клюев Н. Песнослов: Стихотворения и поэмы. Петрозаводск: Карелия, 1990. С. 5–24. В соавторстве с И. А. Костиным.
10. «Где черт валяется, там шерсть останется» [Проза Н. Клюева 1922–1923 гг.] / Вступ. ст., подгот. текстов и примеч. С. Субботина // Слово. 1990. № 4. С. 63–66.
11. Александр Ширяевец: Из переписки 1912 – 1917 гг.: [Письма Н. А. Клюева Ал. Ширяевцу: от 16 июля и 22 дек. 1913 г., 3 мая, 28 июня и до 15 нояб. 1914 г., 4 апр. 1915 г. и начала 1917 г.] / Публ., подгот. текста, предисл. и примеч. Ю. Б. Орлицкого, Б. С. Соколова, С.И. Субботина // De visu. 1993. № 3. С. 12–13, 14–15, 19–20, 21–22, 24–25, 26, 31, 33–38, 42.
12. Николай Клюев – читатель Л. Трефолева и П. Якубовича: Об истоках раннего клюевского творчества // Николай Клюев: Исследования и материалы. М.: Наследие, 1997. С. 163–182.
13. Письма Николая Клюева разных лет: [Политическим ссыльным, препровождаемым в г. Каргополь Олонецкой губ., между 18 февр. и 2 марта 1906 г.; Л. Д. Семенову, 15 июня 1907 г.; В. С. Миролюбову (6) от второй половины 1913 г., нояб.-дек. 1914 г., 17 марта, 5 мая и 22 июля 1915 г. и окт. 1917 г.; Я. Л. Израилевичу, дек. 1913 –янв. 1914 гг.; М. Горькому, до 7 нояб. 1918 г.] / Публ., подгот. текстов, предисл. и коммент. С.И. Субботина // Николай Клюев: Исследования и материалы. М.: Наследие, 1997. С. 199–221.
14. Последняя прижизненная // Клюев Н. Изба и поле: Избр. стихотворения. Мурманск: Кн. изд-во, 2003. С. 86–96.
15. Николай Клюев в Петрограде (1915–1916 гг.) // Николай Клюев: образ мира и судьба / Томск. гос. ун-т. Томск: Сибирика, 2005. Вып. 2. С. 207–229.
16. Николай Клюев // Русская литература 1920–1930-х годов: Портреты поэтов. [В 2 т.] М.: ИМЛИ РАН, 2008. Т. 1. С. 50–99.

[1] Азадовский К.М. Раннее творчество Н.А. Клюева (новые материалы) // Русская литература. 1975. № 3. С. 196.
[2] См. об этом: Клюев Н. Стихотворения и поэмы. Л.: Сов. писатель, 1977. С. 481.
[3] Литературное наследство. М.: Наука, 1987. Т. 92: Александр Блок: Новые материалы. Кн. 4. С. 427–523.
[4] Субботин С. На путях к Николаю Клюеву // Север. 1988. № 5. С. 110–111.
[5] Знамя. 1991. № 11. С. 4–43 (публ. В. Шенталинского).
[6] В кн.: Кравченко Т., Михайлов А. Наследие комет: Неизвестное о Николае Клюеве и Анатолии Яре. М.; Томск, 2006. С. 203–223. Републиковано теми же авторами с исправлениями: Наш современник. 2008. № 1. С. 135–153.
[7] Клюев Н. А. Сердце Единорога: Стихотворения и поэмы / Предисл. Н. Н. Скатова, вступ. ст. А. И. Михайлова, сост., подгот. текста и коммент. В. П. Гарнина. СПб.: РХГИ, 1999. – 1071 с.
[8] Клюев Н. А. Словесное древо: [Проза и письма] / Вступ. статья А. И. Михайлова, сост., подгот. текста и примеч. В. П. Гарнина. СПб.: Росток, 2003. – 685 с.
[9] О второй из этих книг см., в частности: Азадовский К. По беловому автографу // Вопросы литературы. 2004. Сентябрь-октябрь. [Вып. 5]. С. 344–357; Субботин С. О беловых автографах, о «брэндах», и не только // Наш современник. 2005. № 6. С. 270–276.
[10] Breidert E. Studien zu Vensifikation, Klangmittein und Strophierung bei N. A. Klyuew. Bonn, 1970. S. 113.
[11] Результаты этой работы в целом составляют предмет отдельного исследования автора (не опубликовано).
[12] П. Я. [Якубович П.] Стихотворения. Том второй. СПб., 1901. С. 61–236. Экземпляр этой книги, принадлежавший Клюеву, ныне хранится в фондах Вытегорского краеведческого музея.
[13] Двинянинов Б. Н. П. Ф.Якубович // Якубович П. Ф. Стихотворения. Л.: Сов. писатель, 1960. С. 35. (Б-ка поэта. Большая сер.).
[14] Литературное наследство. М.: Наука, 1980. Т. 92: Александр Блок: Новые материалы. Кн. 1. С. 113.
[15] ИМЛИ. Ф. 178. Оп. 1. Ед. хр. 10. Л. 1.
[16] ИРЛИ. Ф. 586. Оп. 1. Ед. хр. 330. Л. 2.
[17] Виноградов В. В. О задачах стилистики: Стиль Жития протопопа Аввакума // Виноградов В. В. Избранные труды: О языке художественной прозы. М.: Наука, 1980. С. 16.
[18] Скорее всего, подобное лексическое перекрыванне можно квалифицировать как «заметное», если доля словоупотреблений однотипных авторских лексем, индицнруемых в атрибутируемом тексте, составляет в нем не менее 60–70% от общего числа словоупотреблений аналогичных лексем. Во всяком случае, для всех текстов, атрибутируемых Клюеву, это положение соблюдается.
[19] Термин С. А. Рейсера. См.: Рейсер С. А. Палеография и текстология нового времени. М.: Просвещение, 1970. С. 225.
[20] Юхименко Е.М. Народные основы творчества Н.А. Клюева // Николай Клюев: Исследования и материалы / Ред.-сост. С.И. Субботин. М., 1997. С. 5–15.
[21] Субботин С.И. Андрей Белый и Николай Клюев: К истории творческих взаимоотношений // Андрей Белый: Проблемы творчества; Статьи, воспоминания, публикации. М., 1988. С. 399.
[22] Автохарактеристика из письма поэта к Н.Ф. Христофоровой-Садомовой от 5 октября 1934 г.