Важно

Презентация новых журналов ИМЛИ РАН

6 апреля в ИМЛИ РАН состоится презентация новых журналов - «Studia litterarum», «Литературный факт» и «Литература двух Америк».


Материалы сотрудников

Гуминский Виктор Мирославович, д.ф.н.

(Москва, ИМЛИ РАН)

                 Путешествия: художественное и документальное

                                                  

Документальная основа жанра: реальные путешествия в реальном пространстве.

Представления о пространстве (исторические изменения) и развитие жанра. Особенности «сакрального», «географического», «литературного» пространства. Время и пространство (хронотоп) в путешествиях.  

Мир литературы путешествий: вымышленные («мысленные») путешествия (у Карамзина, Гоголя и др.), псевдопутешествия, путешествия-мистификации (Джон Мандевиль, Трифон Коробейников и др.), «географический роман», с одной стороны, ученые (научные) путешествия (географов, геологов и др.) – с другой. Достоверность (документальность) и вымысел. Зыбкость границ: сюжет с Трифоном Коробейниковым, В. П. Боткиным, В. А. Соллогубом и др. «Игра с пространством»: «Путешествие вокруг моей комнаты», «Странник» А. Ф. Вельтмана и др. Пародийные путешествия: Ксавье де Местр и др. «Путешествие» как литературный прием.

Маршрут путешествия и его роль в произведении: «Письма русского путешественника» Карамзина (точка зрения Ю. М. Лотмана и др.)

«Путевые впечатления» (литератора, мореплавателя и др.): «Фрегат «Паллада» И. А. Гончарова (анализ Б. М. Энгельгардта и др.). Путешествие и роман.

«Поиски иного царства»: в фольклоре, в паломнической литературе, в «Хождении за три моря» Афанасия Никитина.

Художественный элемент в «ученых путешествиях»: у Пржевальского, Миклухо-Маклая и др. «Первобытный человек» и литературный герой. «Дерсу Узала» В. К. Арсеньева: достоверность и вымысел.

Выводы. 

 

 

Печерская Татьяна Ивановна, д.ф.н.

(Новосибирск, Новосибирский государственный педагогический университет)

Беллетризация травелога как условие его документальности

 

1. Подготовка аннотированного указателя «Русский травелог XVIII – начала XX веков» уже на стадии формирования базы текстов выявила много проблем, связанных с подходами к травелогу как жанру и типу нарратива. Правомерно ли вообще использовать по отношению к травелогу жанровые номинации как определяющие его специфику? Как соотносятся документальные и беллетристические травелоги, можно ли последние отнести к собственно травелогам из-за разности нарративной стратегии и, соответственно,  авторских задач?  Несмотря на значительную теоретическую  разработанность темы подобные вопросы продолжают оставаться в дискуссионном поле: травелог как жанр, конгломерат жанров, кластер литературы, травелог как метатекст, метажанр, фикциональность как ключевая позиция зарождения травелога и проч. Прикладные задачи, стоящие перед составителями указателя травелогов, во многом обусловили взгляд на эти вопросы: необходимость не столько разбираться в нюансах,  сколько определиться с универсальными критериями, позволяющими ввести в базу максимально полный свод текстов. Как в этом ракурсе выглядят  проблемы жанровой и нарративной специфики травелога?
2. В базу данных указателя включаются собственно документальные тексты в традиционном толковании. При этом травелог понимается как вид литературы, объединяющий различные жанры (служебный отчет, статейные списки дипломатов, дорожный журнал, научный отчет об экспедициях, путевой дневник, путевые записки, эпистолярий, мемуары, очерк и пр.). Главным условием, при котором текст включается в указатель, является наличие/описание маршрута путешествия (как «сюжетообразующего» начала), выражение личного отношения к увиденному, внутренняя интенция «остранения», отношение к окружающему как другому/чужому/новому. Другими словами, наряду с важнейшим текстообразующим признаком – маршрутом, характер нарратива и тактика его построения автором/повествователем доминируют в выделении ряда базовых признаков текста-травелога. 
3. С этой – универсальной во всех отношения – позиции видно противоречие, которое можно назвать в высшей степени продуктивным по отношению к тексту. Для травелога в равной степени необходимым являются как достоверность, фактичность описанного, так и субъективность (субъектность), личностное восприятие увиденного. Из этого неизбежно следует то, что называется беллетризацией документального текста.
4. Основную базу травелогов указателя составляют тексты, принадлежащие самым разным путешественникам, отправлявшимся в путь и по служебной надобности, и по личной инициативе. Путешественникам-литераторам принадлежит существенно меньшая часть в общем объеме текстов (в отличие от того места, которое они занимают в исследовательском пространстве). С этой точки зрения открывается широкий обзор контекста не только с позиций «законодателей» жанра, но прежде всего с позици «массового» культурного бытования травелогов в социокультурном пространстве.Наблюдения показывают, что беллетризация документального травелога практически не зависит от просвещенности, литературной профессионализации, уровня образования автора травелога. Другими словами, беллетризация составляет в базовый уровень нарратива травелога.
5. Есть все основания считать, что «законодательным» источником формирования беллетристических приемов традиционно документальных жанров травелога на  протяжении XIX в. служила журнальная среда (именно в периодических изданиях публиковалась значительная часть травелогов). Этот процесс может быть наглядно отражен в своего рода кластере  клишированных приемов, образов, стилевых матриц, входящих в своего рода «самоучитель» для пишущих травелоги.

 

 

Ивинский Александр Дмитриевич, к.ф.н.

(Москва, МГУ им. М.В. Ломоносова)

О неизданных письмах М.Н. Муравьева (по материалам ОПИ ГИМ)

 

Научная биография М.Н. Муравьева до сих пор не написана. Несмотря на то что целый ряд известных учёных занимался его творчеством (Г.А. Гуковский, Л.И. Кулакова, В.А. Западов, Р.М. Лазарчук, И.Ю. Фоменко, Л. Росси, В.Н. Топоров и др.), огромный корпус рукописных текстов Муравьева так и не введён в научный оборот. В основу данного доклада положены неопубликованные письма писателя к отцу Н.А. Муравьеву и сестре Ф.Н. Муравьевой (Луниной), которые хранятся в ОПИ ГИМ. Эти письма рассматриваются нами не только как биографический источник, но и как материал для реконструкции литературной позиции Муравьева. На данном этапе работы свою основную задачу мы видим в том, чтобы реконструировать историко-литературный контекст творчества Муравьева (круг знакомств, его литературные (культурные) предпочтения и интересы, замыслы и планы).

 

 

Шакирова  Людмила Григорьевна, к.ф.н.

(Москва, ИМЛИ РАН)

Два путешествия в русской литературе(«Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева и «Путешествие из Москвы в Петербург» Пушкина)

 

В докладе поставлен вопрос: какую цель преследовал Пушкин, выбрав тот же маршрут для своего воображаемого автора (правда, в обратном направлении) и явно связывая таким образом в воображении читателя свою статью с книгой Радищева. Особое внимание сосредоточено на статье «Александр Радищев», которая является ключом к пониманию пушкинского «Путешествия», убедительно показано огромное воздействие на духовное становление Пушкина после 1825 года публицистического творчества Карамзина, особенно «Записки о древней и новой России. Пушкин, вслед за Карамзиным, о невозможности соединения западноевропейских идей с самой русской действительностью. В этом видит главный недостаток радищевской книги. Радищев всегда делает акцент на том, что может произойти в России. Пушкин, вслед за Карамзиным, говорит о том, какие меры надо принять, чтобы этого не произошло, потому что убежден, что можно в одночасье заменить не удовлетворяющие большинство нации политические учреждения на не менее неудовлетворительные новые, но политическое благоденствие это не обеспечит. Мысль, которую ранее разовьет Карамзин в «Записке…». Не уравнение всех и вся, как этого требует Радищев, а справедливое неравенство. Гармонию в обществе можно достигнуть не путем революции а в том случае, если каждый осознает свое назначение, свое место в социальной иерархии, ибо в самой природе нет и не может быть равенства.

 

 

Воропаев Владимир Алексеевич, д.ф.н.

(Москва, МГУ им. М.В. Ломоносова)

Эсхатология Н.В. Гоголя: документальное и художественное

 

Эсхатологические вопросы занимали Гоголя на протяжении всей жизни. Апокалиптическими настроениями проникнуты едва ли не все его произведения, как художественные, так и публицистические. Эсхатология Гоголя укоренена в апокалиптике Нового Завета и святоотеческом наследии. Пометы на полях принадлежавшей ему Библии свидетельствуют о его пристальном и неизменном интересе к эсхатологическим вопросам Священного Писания. Как православный христианин Гоголь строил свою жизнь в соответствии с церковным календарем, куда входит годовой устав праздников и богослужений, когда повторяется цикл евангельских чтений и поучений для духовного возрастания человека. Возможно, этим обстоятельством объясняется тот факт, что в личной Библии Гоголя нет помет на последней книге Нового Завета – Откровении святого Иоанна Богослова (Апокалипсисе), – не включенной в богослужебные книги.

Новозаветные реминисценции пронизывают все творчество Гоголя. Каждую жизненную ситуацию он умеет сопоставить с тем, что говорит по этому поводу Евангелие, и принять слова апостолов и Самого Христа как руководство к действию. Особенность художественного метода Гоголя проявляется в том, что бытовое и символическое, мистическое у него равноправны, как в Священном Писании. Отличительное свойство духовного смысла Евангелия заключается в том, что он не противоречит смыслу житейскому, а дополняет его.

Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 16-04-00523 («Танатологический дискурс русской словесности XI–XX веков в аспекте межкультурной коммуникации»).

 

 

Виноградов Игорь Алексеевич, д.ф.н.

(Москва, ИМЛИ РАН)

Мемуарная и биографическая литература о Гоголе: 

К проблеме апокрифичности

 

Гоголевское наследие само по себе является важнейшим документом эпохи. Именно в силу его значимости вокруг гоголевских произведений сразу по их выходе развернулась острая идейная борьба. Главным оружием В. Г. Белинского в этой полемике стало утверждение о противоречии между гениальной художнической интуицией Гоголя и собственными представлениями писателя о его творчестве. Гоголю, по мнению критика, верить нельзя; по-настоящему понимает созданные им образы только он, критик. Согласно этому Белинский предложил свое понимание гоголевских произведений. 

Борьба за наследие Гоголя продолжилась после кончины писателя в посвященной ему мемуаристике. Достаточно объективны воспоминания о Гоголе его родных и друзей: матери, сестер, А. С. Данилевского, М. А. Максимовича, А. О. Смирновой (рожд. Россет), М. П. Погодина, Аксаковых, Ф. В. Чижова, а также младших современников, относившихся к Гоголю с почтением и уважением, — Н. В. Берга, Д. К. Малиновского, В. О. Шервуда. Не вызывают сомнения свидетельства штаб-лекаря А. Т. Тарасенкова и фельдшера А. В. Зайцева, описавших последние дни жизни писателя. 

Однако не все мемуаристы руководствовались лишь стремлением передать запомнившийся облик Гоголя. Н. С. Лесков, к примеру, честно дал своему рассказу «Путимец» (1883) подзаголовок «Из апокрифических рассказов о Гоголе». Вполне очевиден апокрифический характер воспоминаний о Гоголе Ф. В. Булгарина, отразивший в них свою давнюю вражду — даже не с Гоголем, а с Пушкиным. Долгое время, отчасти по идеологическим, отчасти по объективным причинам, излишне настаивали на апокрифичности мемуаров о Гоголе (и Пушкине) Ольги Николаевны Смирновой, дочери А. О. Смирновой. На поверку круг апокрифических мемуаров о Гоголе оказывается шире — и включает в себе еще несколько лиц из окружения писателя. 

Настоящие проблемы с достоверностью начинаются тогда, когда мемуарист не разделяет взглядов писателя. Такие проблемы возникли уже у одного из самых первых авторов воспоминаний о Гоголе — его близкого друга С. Т. Аксакова. Несмотря на всю любовь аксаковского семейства к Гоголю, его «Выбранные места из переписки с друзьями» Аксаковы, за исключением одного Ивана Аксакова, в целом не приняли — и главным противником гоголевской книги был именно Аксаков-отец, Сергей Тимофеевич. С целью доказать свою правоту Аксаков, судя по всему, и принялся за воспоминания о Гоголе. Но чем дольше работал он над мемуарами, тем далее самоуверенное сознание собственной правоты отступало. В итоге завершить свои воспоминания в полном объеме Аксаков не смог: он довел их только до тех лет, которые предшествовали изданию «Выбранных мест...» (эти незавершенные воспоминания были изданы много лет спустя после смерти Аксакова). До конца жизни Гоголя Аксаков довел лишь краткий вариант мемуаров. Эти сокращенный текст воспоминаний Аксаков написал по просьбе первого биографа Гоголя П. А. Кулиша, который и напечатал их в своих «Записках о жизни Н. В. Гоголя...» (СПб., 1856). В этой краткой редакции мемуаров Аксаков почти полностью обошел свой спор с Гоголем по поводу «Выбранных мест...», ограничившись лишь биографической канвой событий. 

Тем не менее, несмотря на краткость и сжатость воспоминаний о Гоголе Аксакова в книге Кулиша, они тут же вызвали резкое неприятие одного из знакомых Гоголя из круга западников, известного мемуариста П. В. Анненкова. На мемуары Анненкова о Гоголе обычно ссылаются как на объективные и заслуживающие доверия. Между тем Анненков открыто признавал себя «нравственным участником» создания зальцбруннского письма Белинского к Гоголю и считал это письмо разоблачением «пустоты и безобразия всех идеалов Гоголя». Со своей стороны Гоголь относил Анненкова к «господам, до излишества живущим в Европе». Известно, что Анненков неоднократно встречался в Брюсселе и Париже с К. Марксом, с которым завязал переписку. Даже в эпоху наибольшего сближения Гоголя с Анненковым, в период переписки первого тома «Мертвых душ» в Риме, их отношения не обходились без идейных столкновений. (Все друзья Гоголя, на протяжении всей его жизни, были исключительно из славянофильского лагеря. Анненков, который познакомился с Гоголем в Петербурге в 1833 г. и более трех месяцев жил с ним в Риме в 1841 г., другом ему так и не стал.) Тон переписки Гоголя с Анненковым также весьма сдержан, а в последних письмах, 1847 г., прямо слышится продолжение полемики с Белинским. Очевидно, что в мемуарах Анненкова о Гоголе, с которым мемуарист вступил в идейный спор еще при его жизни, не могла не сказаться определенная тенденция. Этой тенденцией и продиктовано обращение Анненкова к воспоминаниям о Гоголе. 

Сергей Тимофеевич Аксаков с самых первых своих мемуарных публикаций о Гоголе утверждал: «Да не подумают, что Гоголь менялся в своих убеждениях; напротив, с юношеских лет он оставался им верен». «От ранней юности моей у меня была одна дорога, по которой иду», — сообщал сам Гоголь Аксакову в 1847 г. Эти свидетельства Аксакова и самого Гоголя и были оспорены Анненковым, который, напротив, брался утверждать — в соответствии с выдвинутым Белинским тезисом о «двух Гоголях», — что якобы «великую ошибку сделает тот, кто смешает Гоголя последнего периода с тем, который начинал <…> жизнь в Петербурге…» Доказательству этого тезиса и подчинены главным образом едва ли не все мемуарные свидетельства Анненкова в его «Воспоминаниях о Гоголе» (1857).

Детальное исследование позволяет установить, к скольким ухищрениям, включая замалчивание об отдельных фактах, прибегнул мемуарист, создавая свой облик Гоголя. Выдавая себя за близкого друга писателя, Анненков обвинил Гоголя и в недостатке образования, почти невежестве, и в тщеславии, в лукавстве, в непоследовательности во взглядах, трусости, изобразив Гоголя стыдящимся даже своей веры. Всем этим Анненков, безусловно, ставил в невыгодное положение прежде всего самого себя. Очень похоже на то, как обыватель, завистливым оком взирая на прославленного гения, пытается низвести его до своего уровня. Анненков, который был лишь четырьмя годами младше Гоголя, в то же время далеко уступал ему талантом и известностью, и потому не мог не смотреть на прославленного писателя иначе как снизу вверх. Особенно ощутимо это в авторской редакции мемуаров Анненкова, где тот почти везде называет Гоголя по имени-отчеству — Николай Васильевич. Это в общем хорошо отражает значительную духовную дистанцию между Гоголем и его биографом. Позднее М. М. Стасюлевич, переиздавший мемуары Анненкова, лишь в очень редких случаях сохранил эту особенность оригинала. Стасюлевич почти везде заменил подобострастное (поскольку не вполне искреннее) «Николай Васильевич» фамилией Гоголь. (К сожалению, с этой редакторской правкой воспоминания Анненкова о Гоголе печатались вплоть до последнего времени.)

«Традиции» радикальной критики и мемуаристики в создании «своего» облика Гоголя продолжили его биографы. Самый первый из них — Кулиш (лично с Гоголем не встречавшийся) — попытался сделать из гоголевского наследия знамя малороссийского сепаратизма. В процессе создания биографии Гоголя Кулиш, однако, вынужден был отказаться от этого намерения — собранные материалы отняли у него такую возможность. Тем не менее взгляды Кулиша наложили определенный отпечаток на его биографические работы о Гоголе. В своих «Записках о жизни Н. В. Гоголя…» Кулиш обошел молчанием церковный быт родной семьи Гоголей, ни слова не сказал об обширной программе религиозно-нравственного воспитания в Нежинской гимназии высших наук, где будущий писатель провел семь лет, умолчал об обширных сборниках гоголевских выписок «Из книги: Лествица, возводящая на небо», «Выбранные места из творений св. отцов и учителей Церкви» (эти сборники были переданы ему родными писателя).  Биограф негативно оценивал религиозную атмосферу дома А. П. и А. Г. Толстых, где жил последние годы Гоголь. Предметом особой неприязни был для Кулиша «Тарас Бульба». «Архиереев малорусских», ревнителей Православия «в Печерском монастыре», он называл «невежественными», относил к «фанатикам» и «обманщикам массы», а об украинском народе в целом замечал, что по своему культурному развитию он якобы стоял — «ниже "поганых" татар». Взгляды Кулиша — и как историка, и как критика «Тараса Бульбы» — были в свое время подвергнуты серьезной, аргументированной критике в трудах многочисленных авторитетных исследователей. Очевидно, что человек, который так отзывался о казачестве, об украинском народе, о Православии, не мог адекватно передать духовную и писательскую биографию создателя «Тараса Бульбы».

(«Записки о жизни Н. В. Гоголя…» Кулиша до сих пор сохраняют свое значение как первоисточник ряда биографических сведений о писателе. Этим «Записки...» Кулиша обязаны, главным образом, друзьям Гоголя. Как указывалось, здесь были впервые напечатаны воспоминания о Гоголе Аксакова; здесь же были помещены мемуары матери Гоголя, нескольких его школьных друзей, а также воспоминания Максимовича, Чижова, Смирновой и др.)

Столь же неглубоким, как Кулиш, оказался впоследствии в осмыслении духовного пути Гоголя продолжатель Кулиша В. И. Шенрок, составитель  четырехтомных «Материалов для биографии Гоголя» (М., 1892–1896). У Кулиша Шенрок заимствовал не только фактический материал, но и самый тон повествования о Гоголе. Сестра Гоголя Анна Васильевна в 1889 г. замечала о Шенроке: «Я позавидовала, прочитавши, что Погодин счастлив, что у него такой биограф попался, какой-то Барсуков. А это Бог знает что». В свое время книга Шенрока о Гоголе получила целый ряд отрицательных отзывов. Критически оценили работу гоголевского биографа Д. С. Мережковский, В. Я. Брюсов (в те годы Брюсов общался с П. И. Бартеневым), известный историк Украины А. М. Лазаревский, издатель неопубликованных автографов Гоголя К. Н. Михайлов, личный секретарь покойного Ф. В. Чижова А. С. Чероков и др.  

Позднее, в 1933 г., В. В. Вересаев, назвавший «Материалы…» Шенрока «бездарной, растрепанной и самодовольно-многоречивой» книгой (хотя и «очень ценной по обилию собранных в ней материалов»), в свою очередь, в составленном им «систематическом своде подлинных свидетельств современников» о жизни писателя опять-таки оставил религиозную сторону личности Гоголя в тени. В традиционном «кулишевско-шенроковском» духе выдержан и ряд последующих опытов в составлении гоголевской биографии, вплоть до самых последних. Создание подлинно научной биографии Гоголя представляет собой одну из первостепенных задач современной науки.

 

Падерина Екатерина Геннадьевна, д.ф.н.

(Москва, ИМЛИ РАН)

Мемуары беллетриста: 

«литературное воспоминание» И.И. Панаева об одном розыгрыше Н.В. Гоголя

 

Широко известный гоголевский розыгрыш с чтением «Тяжбы» («литературная» икота Гоголя, не сообщившего о переходе к чтению, была со смущением воспринята как бытовая) случился дважды, как минимум, ― в гостях у Аксаковых и у Чертковых ― и оказался, на первый взгляд, хорошо документированным: он описан с указанием даты ― С.Т. Аксаковым в мемуарной хронике отношений с Гоголем, И. Панаевым в воспоминаниях, а также известен в записи П.Бартеневым устного рассказа дочери Чертковых С.А. Ермоловой, запомнившей только фактурный психологический рисунок события. 

До сих пор эпизод не имеет не только точной датировки, но и общепринятой предположительной ― из-за разночтений в дате и подробностях между сообщенными Аксаковым и Панаевым данными. С течением времени накопился и целый ряд противоречий между предположениями и исправлениями в комментариях к эпизоду со стороны исследователей и издателей наследия Гоголя, Аксакова, Панаева и Белинского. 

Между тем, воспоминания Аксакова и Панаева в корне отличаются друг от друга видовыми характеристиками и требуют, по нашему убеждению, различного подхода к интерпретации сообщенных сведений. В первую очередь следует учесть принципиально разные цели, которые ставили перед собой оба мемуариста, и не менее принципиальные отличия оставленных ими воспоминаний в отношении баланса достоверности и вымысла, в отборе достойных памяти потомков событий и подробностей и т.п. 

В отличие от Аксакова, составлявшего хронику событий и опиравшегося на эпистолярные и дневниковые данные семьи и письма самого Гоголя, Панаева не занимала фактология этого уровня ― ни в актуальном событию времени, ни во время писания мемуаров. Обобщенно интерес Панаева к происходящему, а потом к когда-то происшедшему можно обозначить как внимание к феноменологии литературной жизни определенной эпохи. В отношении его «Литературных воспоминаний» можно говорить о хронике литературных настроений, формировании программных установок толстых журналов и т.п. тенденций 1840–1850 гг. 

Литературные портреты замечательных современников в воспоминаниях Панаева отличаются тем большей достоверностью, чем ближе он был знаком с тем или иным своим персонажем и чем ближе ему был ход мыслей последнего. И по мере отдаления от Белинского (как в «Литературных воспоминаниях», так и в «Воспоминаниях о Белинском») описания участников встреч и разговоров все более схематичны и ― все сильнее беллетризованы. 

В частности, рисунок гоголевского чтения «Тяжбы» у Аксаковых имеет все признаки литературного анекдота. Все начинается с посещения Панаевым и Белинским Щепкина (на даче, хотя тот был в Москве), сообщившего об обещанном Гоголем (ничего и никому не обещавшем в тот приезд) чтении, а далее движется к приглашению С.Т. Аксаковым мемуариста на планируемое чтение «Мертвых душ» (чего тоже не было), личному рукопожатию Гоголя со словами «А, и вы здесь» (знакомы они еще не были) и, наконец, к настойчивым уговорам С.Т. Аксакова выполнить обещанное и капризному поведению уже великого писателя в кругу современников и соотечественников… А монолог героя «Тяжбы» процитирован по гоголевскому изданию 1842 г

Однако дело не в хлестаковстве Панаева, а в жанровых ориентирах воспоминаний беллетриста и журналиста, с остроумием и точно названных «литературными». Текст готовился для публикации в «Отечественных записках» и должен был привлечь читателя ― не документальными материалами о замечательных людях, а самим повествованием и повествователем. Поэтому Панаев записал свои позднейшие мысли и впечатления о бывшем и придал описываемым событиям побольше красок, живости, юмора, занимательных подробностей… Какие-то даты и факты он помнил, а те что не помнил ― сочинил, все они были маргинальны его беллетристическим задачам.  

 

 

Мельник Владимир Иванович, д.ф.н.

(Москва, МГУДТ)

Документ во «Фрегате “Паллада”» И.А. Гончарова (к постановке проблемы)

 

 Велика сила художественного слова: о плавании русской миссии в Японию в середине XIX подавляющее большинство людей судит по известнейшей книге путешествия И. А. Гончарова «Фрегат “Паллада”». Между тем сам Гончаров предупреждал: «Не касаюсь предмета нагасакских конференций адмирала с полномочными: переговоры эти могут послужить со временем материалом для описаний другого рода, важнее, а не этих скромных писем, где я, как в панораме, взялся представить вам только внешнюю сторону нашего путешествия» (ПСС. В 20 т. Т. 2. С. 480). В самом деле, Гончаров написал лучшую книгу в жанре путешествия в мировой литературе.  

Но вопрос о жизненной, а не художественной правде книги остается открытым. Стоит начать его разработку с выявления состава и роли документов в осуществлении замысла книги. Необходимо прежде всего внимательно сопоставить официальный отчет, составленный Гончаровым как секретарем начальника экспедиции графа Путятина для императора Александра IIc текстом «Фрегата». 

Разночтения вполне естественны: например, цифры во «Фрегате» округлены, в то время как в «Отчете» они предельно точны. В книге Гончаров, например, пишет: «… нас пятьсот человек, это уголок России» (3. 54). В «Отчете» иначе: на судне «кроме командира… 22 человека офицеров и 439 нижних чинов… сверх того, прибыли также архимандрит Александро-Невской лавры Аввакум… и два чиновника Министерства иностранных дел и финансов». То есть не 500, а 464 человека. 

Порою тексты взаимно дополняют друг друга. Еще при первом опубликовании «Отчета» в «Морском сборнике» Гончаров давал ссылки на уже опубликованные главы своей книги, т. к. часто она является прекрасной иллюстрацией к отчету. Например, в отчете (официально это был отчет адмирала Путятина) сказано, что на «Палладе» был установлен в Англии опреснитель воды, «что вполне оправдалось блистательными последствиями». В самой же книге подробно описывается, как довольно скоро после выхода в море экспедиция стала испытывать проблемы с пресной водой: «Даже пресную воду стали выдавать по порциям: сначала по две, потом по одной кружке на человека, только для питья». Это и подтолкнуло руководство экспедиции к приобретению «парового водоопреснительного аппарата, который принят на многих английских судах». 

Подобных перекличек в текстах книги и отчета множество, все они позволяют глубже понять как художественную логику автора «Фрегата “Паллады”», так и его личность.

 

Сизова Ирина Игоревна, к.ф.н.

(Москва, ИМЛИ РАН)

Документальный факт и художественный вымысел в романе Л.Н. Толстого «Декабристы» (1870-е годы)

 

Во второй половине 1870-х годов Л. Н. Толстой вновь обратился к теме декабристов, над которой активно работал в 1861–1862 годах. Основными сюжетными узлами вновь задуманного произведения стали переселение крестьян из центральной России, трудовой крестьянский уклад, судебная тяжба между крестьянами и помещиком за землю. Эти сюжеты, не связанные с политической историей декабризма, должны были в дальнейшем пересечься с судьбами дворян-революционеров.

Обдумывая историческую тематику, писатель кропотливо изучал документальные материалы. В то же время для воплощения крестьянско-переселенческих композиционных частей он привлек дела из архива Министерства государственных имуществ, связанные с темой переселения крестьян из центральных губерний в Оренбургский край и в Сибирь 1820-х годов.

Роман Толстого «Декабристы» (1870-е годы) являет собой яркий образец взаимопроникновения и разделения документально-художественного начал в литературе, свидетельствует об оригинальном преломлении подлинного документа в художественном сознании.

Писатель исследовал исторические события и явления общественной жизни, анализируя документальные источники. Так, в основе конфликта крестьян с помещиком за землю и их переселения на «новые места», описанных в романе, лежат два архивных дела. Первое, о тяжбе, реконструировано М. А. Цявловским в Юбилейном издании. Второе, о переселении, введено в научный оборот Л. А. Гессен («Дело по прошению Усманской округи села Крутчина однодворца Брыкина, о переселении верителей его в числе 334-х душ в Оренбургскую губернию. С 12-го ноября 1815 <по> 31 дек. 1825. Всего на 85 листах. Решено»).

В отличие от документальной литературы, которая строго ориентирована на достоверность и всестороннее изучение взятых в исторической перспективе фактов, в романе Толстого о декабристах фактическая основа использована свободно. Архивные материалы сыграли существенную роль в формировании исторической концепции писателя, помогли ему разобраться в особенностях изображаемого времени, но получили минимальное воспроизведение в художественном пространстве.

Принцип использования Толстым исторического факта и документа подчинен художественному вымыслу. В начальных набросках к роману и подлинном деле совпадают: тема переселения, время действия (1818 год), фамилия исторического лица (Михаил Брыкин) и литературного персонажа (Иван Брыкин), название села (Излегóщи).

На богатейшей исторической и переселенческой документальной основе зарождалось и формировалось сложное художественное целое декабристского романа. Сначала зародилась переселенческая сюжетная линия (1874–1875, март 1877), затем в центр повествования выдвинулось описание трудовой крестьянской жизни (май — октябрь 1877); позднее с ними слилась история судебной тяжбы между крестьянами и помещиком за землю и возникла декабристская сюжетная линия (ноябрь 1877 — 1878). Проблема отношений с народом героя из дворянской среды, получившая новый ракурс в начале о князе Гагарине (декабрь 1878 — январь 1879), стала главным связующим моментом в развитии композиционных частей произведения. Наряду с этим свое влияние на его проблематику оказали религиозно-философские искания Толстого, подготовившие обращение писателя к «Исповеди».

 

Налепин Алексей Леонидович,  д.ф.н.

(Москва, ИМЛИ РАН)

Культура повседневности в творчестве В.В. Розанова

 

Проблема соотношения, а также взаимной корреляции понятий художественного и документального в контексте творчества В.В. Розанова становится всё более актуальной. В докладе «Культура повседневности в творчестве В.В. Розанова» анализируется своеобразная поэтика исповедальной прозы Василия Васильевича Розанова (1856-1919), крупнейшего русского писателя рубежа XIX-XX веков с точки зрения существования особой мировоззренческой соотнесенности его творчества со стихией того культурного феномена, который условно можно определить широким понятием «культура повседневности», что в свою очередь ставит конкретный вопрос об очевидных стилистических параллелях в его творчестве между художественным и документальным осмыслением действительности. В докладе проанализированы некоторые элементы розановской поэтики, связанные с различными документами эпохи начала XX столетия (письма, записки, фотографии членов семьи и близких) и обладающие особыми невербальными средствами художественной коммуникации. Некоторые особенности этой розановской культуры повседневности (например, фиксация места возникновения того или иного суждения или просто проявления того или иного чувства) имеют прямую соотнесенность с аналогичными внесловесными компонентами фольклорной системы (например, паспортизация при записи фольклорных текстов). Эти и другие практики нетрадиционного использования в своем творчестве самых неожиданных документов эпохи позволило рассматривать проблему соотнесенности художественного и документального начала в творчестве Розанова-писателя на новом, достаточно широком креативном фоне, определить границы которого вряд ли возможно традиционными методами, а можно понять лишь как совокупность творческих приемов писательской поэтики, которая перерабатывает не только традиционный художественный массив, но и новый для литературы документальный материал. Недаром сам В.В. Розанов называл частные письма «золотой частью литературы». Доклад вводит в научный оборот новые материалы, анализирует особенности появления новой поэтики и связанного с ней осознанного выбора именно розановской художественной альтернативы, что было важно как для русской философии, литературы и культуры, так и для современного отечественного литературоведения.

 

Моисеева Алина Сергеевна

(Тверь, ТГУ)

«Текст жизни» и «текст искусства» в раннем творчестве А.А. Блока: проблема кризиса религиозного сознания в художественных и документальных текстах

 

На рубеже 19-20 веков Российская империя претерпевает  серьезный кризис не только в  социально-политической сфере, значительным изменениям подвергаются религия и философия. Вопросы вероисповедания приобретают  весьма специфическое звучание; близкая для  русской  культуры  христианская модель «богочеловека» уже  не могла в достаточной мере  удовлетворять потребностям нового сознания, влекла сама перспектива  выхода за рамки, своеобразная ответная реакция на многовековое угнетение прав и свободы мысли. Вполне закономерным становится повышенный интерес  к восточной культуре в конце 19 века, в некотором смысле предвосхищающий  указ об «Укреплении начал веротерпимости» 17 апреля 1905 года. 

Ортодоксальное христианство  воспринимается творческой элитой  Серебряного века как  профанирующая величина  в пространстве художественной картины мира.  Несмотря на то, что во  многом  на формирование  русской религиозной философии  того времени активно повлияли труды  В. С. Соловьева; однако дуалистическая концепция мироздания подверглась существенной трансформации. Достаточно вспомнить центр воплощения божественной идеи –  «Софию», «Вечную женственность» Соловьева   и  амбивалентность данного образа у Блока, чьи тексты особенно показательны не только  в литературном отношении, но и позволяют объяснить, как философский текст соприкасается с поэтической реальностью. «Художественный текст для символистов становится  своего рода  эманацией  всеобъемлющего теста жизни».

На материалах дневниковых записей А.А Блока  и его лирических текстов легко определить, как на рубеже 19-20 веков меняется религиозное сознание и самосознание  поэта – символиста, во многом определяющего Дух эпохи. Интересно и то, как  лирические тексты порой предопределяют, а порой и сопровождают  духовные искания автора и   обеспечивают зачастую не только его диалог с лирическим героем, но и   усиливают читательское восприятие.

Подчас художественный текст предшествует осмыслению философских положений в дневниках и рабочих заметках. В  дневниковой записи  от января 1902 года читаем «…снова распинать Истину, Добро и Красоту, – старые силы  вышли из тумана, «в дымном тумане» возникли «новые дни», здесь же « в минуту смятенья и борьбы лжи и правды  (всегда борются бог и диавол…)» «Выступая на защиту, я крещусь  мысленно и призываю  ту великую Женственную тень, которая прошла передо мной «с величием царицы»- и воплотилась в  звенящей бездне темного мира». А между тем сходная модель реализована в тексте «Сама судьба мне завещала», датированном  18 мая 1899 г. Но возможен и обратный процесс – от дневника к лирическому тексту – и эти трансформации философского дискурса показательны для культуры конца 19 столетия.

 

 

Иванова де Мендоса Жанна Михайловна

(Москва, ГБОУ Школа «Интеллектуал»)

К вопросу о жанровом своеобразии латиноамериканского свидетельства

 

Свидетельство представляет собой новую форму художественной документалистики, которая формируется во второй половине XX в. в Латинской Америке как реакция на серьезные социально-политические изменения в регионе. Этот жанр возникает в результате полемики с принципами и концепциями «нового» романа и опирается на восходящую к самым истокам латиноамериканской литературы традицию тесного переплетения художественного и документального начал. Вместе с этим, его появление позволяет говорить о важном повороте в развитии латиноамериканской словесности, заключающемся, прежде всего, в принципиально новом подходе к истории, которая отныне предстает читателю глазами угнетенных групп.

Будучи одним из жанров художественной документалистики, свидетельство разделяет ее основные признаки. Согласно наиболее известному на данный момент определению этого жанра, предложенному американским критиком Дж. Беверли, свидетельством следует считать: «Произведение крупной или средней прозаической формы, рассказанное от первого лица повествователем, который одновременно является и участником (свидетелем) собственного рассказа». Как видно из этого определения, свидетельство ретроспективно (описывает относительно недавнее, в пределах одной человеческой жизни, прошлое); мемориально (стремится донести память о важном историческом моменте); достоверно и субъективно (поскольку представляет собой личное повествование реально существующего человека, подлинность которого можно установить). 

Вместе с тем свидетельству присущи некоторые характерные особенности, позволяющие говорить о нем как о самостоятельной художественно-документальной форме. 

Свидетельство всегда подразумевает фиксированный комплекс тем, как правило, связанных с диктатурой, гражданскими войнами, участием в антиправительственных акциях, арестом, заключением под стражу, насилием и т.д. Оно стремится не столько оставить память о прошлом, сколько привлечь внимание общественности к острой ситуации, требующей немедленной реакции. 

Сама ситуация возникновения произведений этого жанра подразумевает наличие повествователя особого типа, для обозначения которого в западной литературной критике принято использовать термин «субалтерн». Это понятие указывает на специфическую природу рассказчика, который неизменно является представителем определенных социальных групп — крестьян, рабочих, индейцев, рабов. Его рассказ становится альтернативой версии угнетателей своего рода «историей, написанной снизу». 

Важнейшей задачей свидетельства становится отображение постепенного формирования новой коллективной идентичности, так называемого процесса «осознания себя в истории». Повествование организовано так, чтобы жизненные перипетии отдельной личности и эволюция ее характера наиболее полно отражали драму всего народа и постепенный рост коллективной сознательности. Личная история свидетеля привлекает внимание не своей уникальностью, но типичностью, а сам рассказчик обретает метонимические черты.

Поскольку свидетель, ввиду своего исключенного, маргинального положения (выражающегося, в том числе, в неграмотности), не может напрямую войти в культурное пространство доминантной культуры, ему, как правило, необходим посредник. Таким образом, между читателем и свидетелем появляется еще одно звено - профессиональный писатель, ученый или журналист, в обязанности которого входит записать свидетельство и донести его до широкой публики. 

Наконец, свидетельство отличает осознанная установка на «устность». Использование особых приемов, речевых форм, среди которых особо выделяются подчеркнутое стремление к передаче живой, разговорной речи, постоянных обращений к читателю играет особую роль в создании атмосферы подлинности и доверительности.

 

 

Особенности литературной ситуации на рубеже XIX–ХХ веков

Из коллективного труда «Литературный процесс в Германии на рубеже XIX–ХХ веков (течения и направления)». М.: ИМЛИ РАН, 2014. С. 6–32.

 

Тезисы докладов

международной научной конференции

«Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ»

 

Мичович Милутин,

председатель литературного общества Негоша. Черногория

 

Роль царской России с 1711 г. в освобождении черногории и в освободительной борьбе балканских сербов

Тезисы

О нескольких исторических совпадениях и смысловых сходствах.

Грамота, направленная в 1711 г. Петром Великим, российским императором, Черногорцам стала не только зачином  плодотворного сотрудничества между Россией и Черногорией, но и началом национального освобождения Черногорского народа от турецкого ига, напечатана она была в «Истории Черногории» Симы Милутиновича в 1835 г.

Черногория угодила в турецкое иго, последней из всех сербских областей (1499) после мощного сражения на Косовом поле (1389), которое считается и годом начала подпадания  сербского  народа под турецкое иго.

Царская грамота, которая пришла из канцелярии Петра Великого митрополиту Даниле, владыке Черногории, считается реальным основанием для начала освободительной войны, которую вели черногорцы два века с постоянной поддержкой России.

Надо знать, что Черногорцы, это небольшая часть сербского народа, которые под предводительством черногорских владык жили как малое теократическое сообщество с начала XVI до середины XIX вв.

За два века черногорцы освободили соседние области сербского народа, которые находились под турецким игом. Во второй половине XIX в., Черногорией правили князья (Данил и Никола), которые постоянно расширяли свободные области. После окончательной освободительной борьбы в 1875–1878 гг. Черногория, благодаря постоянной помощи России, а на Берлинском конгрессе (1878), благодаря помощи русских дипломатов, становится одной из свободных сербских держав (вторая свободная держава сербского народа, значительно большая — Сербия, которая тоже воевала за освобождение с начала XIX века. (Первое сербское восстание под предводительством Карагеоргия в 1804 г.)

В этой борьбе черногорцев с турками, в течение двух веков, осуществился исторический сон сербского народа — обновить свою свободу, потерянную на Косовом поле.

За всё это время Россия сыграла большую роль в борьбе сербского народа за окончательное освобождение от турецкого ига. Эта борьба закончилась Балканской войной, 1912–1913 гг., когда турецкая держава была бесповоротно выгнана с Балкан.

Блудилина Наталья Даниловна,

доктор филологических наук,

ведущий научный сотрудник  ИМЛИ РАН

 

Просветительская деятельность русского переводчика Максима Суворова в Сербских землях в 1725–1731 гг.*

 

Тезисы

1. В 1718 г. митрополит Моисей Петрович[1] послал Петру I прошение от 1 сентября, в которой «молил» о помощи разоренным османами сербским церквям и «жалованья» для учреждения сербских школ и о присылке в Белград учителей из России «ради учения детей благочестивых», ибо он объяснял (в пункте № 4): «Как ныне взяти под протекцию цесарского величества, немало нам стужают римские учители, спор творяще и прелщающе незлобивых и неученых словом о православной вери нашей и о исповеданию нашем, яко да приведут их последовати им учению и чадом быти римского костела»[2].  Ответа не последовало: русскому государю было недосуг решать сербские вопросы, он был занят на войне со шведами. Сербский митрополит второй раз напомнил русскому царю о своей просьбе прислать двух учителей латинского и славянского языков в Сербские земли 20 октября 1721 г., когда Россия уже победила шведов в Северной войне.

2. Петр I в апреле 1722 г. дал распоряжение послать в Белград двух учителей из Киева. Но в дальнейшем выбрали М.Т. Суворова, переводчика Синодальной типографии в Москве. В 1725 г. Максим Суворов выехал со своей семьей в Сербские земли для обучения детей славянскому и ла­тинскому языкам.

3. В докладе рассматриваются и цитируются документы из собрания Российского государственного архива древних актов (РГАДА), раскрывающие важные сведения, связанные с пребыванием Максима Суворова в Сербских землях:

«1732 г. августа 12. Ведение Синода в Сенат о повышении, жалованья синодальному переводчику М. Суворову, с 1725 г находящемуся в Сербских землях для обучения детей латинскому и славянскому языкам»[3];

«1733 г. июля 28. Выписка из реляции чрезвычайного русско­го посланника при австрийском дворе Л. Ланчинского о по­ложении русского учителя М. Суворова в Сербских землях»[4];

«1733 г. сентября 10. Обращение знатных особ сербского города Сегедина к Л. Ланчинскому о разрешении продол­жать М. Суворову учительствовать в Сербских землях»[5].

В развитии сербского просвещения и культуры (в условиях като­лического австрийского влияния) деятельность русского преподавателя имела великое зна­чение. М. Суворов привез с собой грамма­тику Мелентия Смотрицкого и букварь Феофана Прокоповича «Первое учение отроком». По этим книгам сербские дети учились почти век, вплоть до реформы славянской письменности XIX в., проведенной Вуком Караджичем. В 1726 г. Суворов открыл школу в Сремских Карловцах, а в 1731 г. — в Сегедине, в которых воспитал немало учеников. На требни­ке, принадлежавшем сербскому Никольскому монастырю Хопово, бы­ла оставлена надпись, что эту книгу русской печати принес в дар оби­тели «многогрешный великороссианин» Максим Суворов 25 мая 1731 г. на Спасов день[6].

* Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

Крашенинникова Ольга Александровна,

кандидат филологических наук,

 старший научный сотрудник ИМЛИ РАН

 

ПОЛЕМИКА РУССКОЙ ЦЕРКВИ XVIII В. С СОРБОНСКИМИ БОГОСЛОВАМИ

ПО ВОПРОСУ СОЕДИНЕНИЯ ЦЕРКВЕЙ:  ОСНОВНЫЕ ЭТАПЫ*

 

Тезисы

 

1.                  В петровскую эпоху Россия становится страной, открытой для западных влияний, в связи с чем, активизируется  борьба протестантов и католиков за влияние на русского царя и его церковную политику.

2.                  В 1698 г., во время посещения Петром I Англии, английские епископы добиваются свидания с царем для обсуждения вопроса о соединении церквей. Эта тема была продолжена в 1717 г. в переписке с царем и канцлером Г.И. Головкиным английских епископов И. Коллиера, А. Кэмбеля и др. в которой они настойчиво побуждали царя предпринять меры к соединению русской и англиканской церквей[7]. Аналогичные планы вынашивали и немецкие лютеране во главе с Лейбницем.

3.                  Возможным ответом на эти  инициативы  протестантов стали и шаги, предпринимаемые католиками. В том же 1717 г., во время посещения Петром I Парижа, Сорбонские богословы обратились к Петру с предложением о соединении русской и латинской церквей. Вскоре их программа была сформулирована в известной Записке, составленной доктором Сорбонны Л.Ф. Бурсье (1679–1749) 15 июня 1717 г. и врученной царю для обсуждения  русскими епископами[8]. В ней подчеркивались черты, общие для восточной и западной церкви.

4.                  После возвращения Петра I в Россию, записка была передана митр. Рязанскому Стефану Яворскому, который поручил ее перевод с латинского языка Феофилакту Лопатинскому. На предложение сорбонских богословов было составлено два ответа: Феофаном Прокоповичем (15 июня 1718 г.), и Стефаном Яворским (сент. 1718 г.).

5.                  Сравнение текстов Ф. Прокоповича и С. Яворского не дают оснований считать, что ответ митр. Стефана составлен в более благоприятном для католиков ключе. Оба ответа содержат указание на одну и ту же причину, по которой соединение невозможно, а именно: неправомерность решения этого вопроса без ведома и согласия четырех восточных православных патриархов, кому на рассуждение и рассмотрение предлагали послать сорбонскую записку как Феофан, так и Яворский. Кроме того, Яворский ссылается также на «вдовствующий» патриарший престол в России, без которого русские епископы были неправомочны решать ни один церковный вопрос.

6.                  Если Прокопович в своем ответе лаконичен и намеренно избегает всякой богословской полемики, то в ответе Яворского, напротив,  содержится выпад в адрес западной церкви в ее «растлении, в повреждении же и новости символа» веры. В приводимой им евангельской притче о Марфе и Марии, он подчеркивает, что не только Мария оставила Марфу одну в ее служении, но и Марфа оставила свою сестру Марию в ее слушании слова Божьего, аллегорически уподобляя русскую церковь Марии, которая, как следует из текста Евангелия, «благую часть избра».

7.                  Второй этап инициатив Сорбонны по сближению церквей относится ко времени правления Петра II. В 1728 г. Россию прибывает посланник Сорбонны Жюбе, который официально числится капелланом и духовником при испанском после герцога де Лириа.

8.                  В России Жюбе, так же, как и его  единомышленник доминиканский монах Рибейра, пользуется покровительством близких к царю князей Долгоруких и Голицыных, а также опирается на партию церковных консерваторов: Феофилакта Лопатинского, Варлаама Вонатовича, Евфимия Колетти и др, которым он обещал восстановление патриаршества и предлагал созвать конференцию для рассмотрения вопроса об объединении церквей[9].

9.                  Интересы староцерковной и католической партий в России совпадали более всего в вопросе полемики с распространявшимся протестантским вероучением. Так, доминиканец Рибейра и Феофилакт Лопатинский одновременно составляют свои полемические ответы на критику протестантским богословом И. Ф. Буддеем «Камня веры» С. Яворского (1731).

10.              Однако временное тактическое сближение староцерковной партии с представителями католической пропаганды в России не дает основания утверждать, что русские иерархи были реально готовы объединиться с католиками, игнорируя существующие между ними догматические расхождения.

11.              Об этом свидетельствует, в частности, предисловие к «Апокрисису» Ф. Лопатинского, в котором он, защищая чистоту православия Стефана Яворского от обвинений его в пристрастии к католическому вероучению, справедливо отмечает, что ненавидеть протестантов отнюдь не значит любить католиков, что можно и тех и других ненавидеть[10].

12.              Важнейшим документом, свидетельствующим об антикатолической направленности староцерковной партии, является обширный ответ Сорбонским богословам Маркелла Радышевского, идеолога православных консерваторов,  датированный 18 августа 1730 г., в котором им всесторонней богословской критике подверглось католическое учение о «филиокве»[11].

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

 

 

 

 

 

 

 

Синиша Елушич,

доктор философии,

профессор Черногорского университета ФДУ (Цетинье)

 

Посвящение Негоша Пушкину:

«Тени Александра Пушкина»*

 

Тезисы

 

1. Негош испытывал особенное почтение по отношение к А.С. Пушкину и его творчеству. Об этом недвусмысленно свидетельствует тот факт, что в его библиотеке в Цетинье было Собрание сочинений А.С. Пушкина (СПб: В типографии И. Глазунова и ко. 1838–1841, I–XI). В то же время, по словам знаменитого автора путевых очерков Любомира Ненадовича, Владыка «из поэтов охотнее всего читал Пушкина». Не менее характерно и то, что на своем письменном столе Негош держал портрет русского поэта. Вместе с тем широко известен тот факт, что и Пушкин проявлял большой интерес к сербскому фольклору: в его библиотеке находилось издание Вука Караджича «Сербские народные песни» (Лейпциг, 1823–1824) в трех томах, а также Сербский словарь и объемный параллельный сербско-немецко-латинский словарь. В этом отношении не менее показательны известные пушкинские строки: «Черногорцы? Что такое?..», написанные в 1834 г. для поэтического цикла «Песни западных славян» и опубликованные Негошем в периодическом издании «Грлица» (Горлица) в 1839 г.:

 

Черногорцы? Что такое? —

Бонапарте вопросил. —

Правда ль: это племя злое,

Не боится наших сил?

 

2. Интерес Пушкина к сербской эпической традиции непосредственно соотносится со сборником Негоша «Огледало српско» (Зерцало сербское), состоящим из шестидесяти одной эпической песни, где описывается история черногорцев от 1702 г. до событий, современных Негошу. В сборнике воспеваются главные битвы с турками в Черногории и в самой Сербии, времен Первого сербского восстания.

3. Свой сборник эпических песен, одна из которых носит название «Сјени Александра Пушкина» (Тени Александра Пушкина) Негош посвятил русскому поэту. В ней Владыка Черногории доходит до выражения одной из глубочайших метафизических сторон своей поэзии.

Иными словами, стихотворение «Тени Александра Пушкина» служит примером того, как в нем отразились важнейшие составляющие метафизической поэтики создателя поэмы «Луч микрокосма» (1845). Данное стихотворение-посвящение, расцениваемое как самостоятельное поэтическое произведение, может являться примером одной из наиболее значимых «малых песен» Негоша — как микроформа важных поэтических категорий его поэзии в целом. Так великий русский поэт А.С. Пушкин в посвященном ему Негошем стихотворении побудил автора «Луча микрокосма» осуществить своего рода прорыв в жанре религиозной поэзии, благодаря чему творчество Негоша несомненно относится к величайшим достижениям в истории славянской и европейской духовной поэзии вообще.

 

* Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

 

 

 

 

 

Щербакова Марина Ивановна

доктор филологических наук, профессор,

зав. Отделом русской классической литературы ИМЛИ РАН

 

«Материалы к биографии» как направление исследования русской патристики XIX века*

 

Тезисы

 

1. XIX в. в истории Русской Православной Церкви относится к ее Синодальному периоду и прославлен многими именами: Оптинские старцы Макарий и Амвросий, святители Игнатий (Брянчанинов), Филарет (Дроздов), Феофан (Говоров), митрополит Макарий (Булгаков), св. прав. Иоанн Кронштадтский, арх. Леонид (Кавелин) и многие другие. Их духовное наследие, представленное в богословских трудах, духовно-нравственных и гомилетических сочинениях, публицистике, дневниках и письмах, по прошествии двух веков не только не потеряло своей актуальности, но обрело очевидную для современного человека ценность и как подлинное руководство в духовной жизни, и как ключ к пониманию глобальных общественно-исторических процессов.

2. Полноправно заявив о себе как о явлении отечественной словесности, русская патристика XIX в. не оказалась предметом столь же тщательного научного изучения, как литература светская. Между тем в этой области филологических знаний накоплен богатейший опыт источниковедческих, текстологических, историко-литературных исследований, применение которого не только уместно, но, как показывают отдельные начинания в этом направлении, чрезвычайно результативно.

3. Материалы к биографии — это особый и распространенный в наше время жанр научного исследования, это свод имеющихся материалов к истории жизни и литературному, духовному наследию писателя, составленный на основе анализа творческой истории его творений, эпистолярного наследия (включая упоминания в переписке третьих лиц), по дневникам и запискам, воспоминаниям и свидетельствам современников, а также другим документам эпохи.

4. Безусловная новизна обозначенного направления изучения русской патристики XIX в. обусловлена тем, что результаты могут быть получены исключительно в процессе фронтального обследования архивов и частных собраний, учета, классификации, научной обработки и анализа выявленных и уже известных материалов; это трудоемкий и длительный процесс, требующий от исследователей знаний, такта, четкой логики и обостренной интуиции.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIIIXIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Крутова Марина Семеновна,

доктор филологических наук, доцент,

заведующая сектором рукописных книг НИОР РГБ

 

ВРАЧИ И ПАЦИЕНТЫ РУССКОЙ БОЛЬНИЦЫ

В ИЕРУСАЛИМЕ В КОНЦЕ XIX ВЕКА

(НА РУКОПИСНОМ МАТЕРИАЛЕ АРДМ)*

 

Тезисы

 

При описании фонда «Лечебные учреждения РДМ и ИППО в Иерусалиме» в Архиве Русской Духовной Миссии в Иерусалиме нами были выявлены неизвестные рукописные материалы о врачах и пациентах Русской больницы в Иерусалиме.

1. Русская больница, построенная в Иерусалиме в 60-е гг. XIX в., была предназначена для оказания медицинской помощи русским паломникам и  служащим РДМ и ИППО, а также православным арабам. Но, как свидетельствуют архивные документы, в числе ее пациентов были и мусульмане, и католики.  Например, в 1892 г. был принят в больницу негр Ибрагим Текрурий магометанского исповедания, а в 1895 г.  поляк-католик Иосиф Шивал. Среди пациентов были люди разного социального происхождения. Меньше всего дворян, наиболее известным из них был Константин Николаевич Лазарев-Станищев. Обнаруженные документы позволили нам установить дату его кончины – 31 окт. 1898 г. Были на излечении и монашествующие из разных монастырей. Много представителей казачества из Области Войска Донского. Но более всего крестьян со всех необъятных уголков Российской империи. В настоящее время на этом материале нами подготовлен к публикации «Синодик русских паломников, почивших на Святой Земле».

2. В разное время заведующими Русской больницей были выдающиеся врачи, внесшие большой вклад в развитие отечественной медицины, такие ученые, как доктора медицины Дионисий Федорович Решетилло  —  автор первого в России руководства по рентгенологии, и Павел Викторович Модестов — врач-инфекционист; врачи-практики Виктор Яковлевич Северин и Харалампий Васильевич Мазараки. Все они удивительно яркие личности, о чем свидетельствует их переписка с членами РДМ и ИППО. Медицинская помощь в Иерусалиме оказывалась на самом высоком для того времени уровне.

 Выявление рукописных материалов АРДМ позволило нам прийти к выводу об их огромном значении для изучения литературных взаимосвязей России и Святой Земли, для истории России, истории медицины, истории РПЦ, а также для регионального краеведения, топонимики и ономастики.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ»  15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Щербаков Виктор Игоревич,

к.ф.н., с.н.с. ИМЛИ РАН

 

ВИКЕНТИЙ МАКУШЕВ: УЧЕНЫЙ И ПУТЕШЕСТВЕННИК*

 

Тезисы

 

1. Викентий Васильевич Макушев (18371883) ученый, оставивший заметный след в мировой славистике.  Его молодость пришлась на вторую половину пятидесятых и начало шестидесятых годов, когда он учился в Петербургском университете и где его однокурсниками были такие известные впоследствии личности, как Дмитрий Писарев, Алексей Скабичевский, Леонид Майков, Петр Полевой, Всеволод Крестовский.

            2. Центральное место в нашем докладе занимает сопоставление жизненного пути, профессиональных и личных качеств В.В.Макушева с его литературным портретом, который был дан Д.И.Писаревым в статье «Наша университетская наука» (1863), а также с общей оценкой русской гуманитарной науки, которую мы находим в статьях критика.  Писарев еще на заре ученой карьеры Макушева увидел в нем типичного представителя бесплодного академизма человека, погруженного в узкоспециальные интересы, который  «никогда не говорил ни о чем не-славянском», был равнодушен к общечеловеческим вопросам, «вообще был холоден и сух», но при этом «с пафосом говорил о величии славянского имени» и «любил драпироваться в мантию всеславянского патриотизма».

            3. Наш доклад призван показать однобокость и во многом ошибочность этой острой характеристики, утвердившей за Макушевым репутацию панслависта. Следует подчеркнуть, что он сам отрицал свою принадлежность к панславистам и славянофилам, а в своих записках прямо называл панславизм «утопией».

            4. Макушев был не только ученым-археографом, но и принципиальным исследователем, с развитым критическим мышлением и собственной точкой зрения во всяком научном споре. В частности, он был одним из первых русских ученых, кто поставил под сомнение подлинность так называемой «Зеленогорской рукописи» (фальсифицированного памятника древнечешской литературы), резко разойдясь в этом со своим учителем и покровителем И.И.Срезневским неизменно отстаивавшим ее подлинность и, будучи блестящим  знатоком славянской истории и славянских языков, не раз впоследствии разоблачал подделки (так, работая в сербских архивах, Макушев указал на фальсифицированные памятники древнесербской письменности).

При всей своей научной основательности, Макушев не был «отрешенным от греховного мира специалистом», каким его изобразил Д.И.Писарев. Он глубоко разбирался в политике, хорошо знал общественно-политические реалии стран, в которых бывал, в нем были качества дипломата (в молодости он был сотрудником дипмиссии), он умел находить общий язык с людьми разных убеждений и создавал выгодное впечатление о русских за границей.

Значительная часть нашего доклада построена на рукописных воспоминаниях Макушева о своем последнем заграничном путешествии («Десять месяцев за границею. Путевые заметки и наблюде­ния», 1881), до опубликованных лишь частично. Эти воспоминания, хранящиеся в НИОР РГБ,  готовятся нами к печати.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII—XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» (№ 15-34-11073) при финансовой поддержке РГНФ.

 

 

 

 

Зинкевич Татьяна Евгеньевна,

научный сотрудник НИО рукописей  РГБ

 

ПЕРЕПИСКА В.И. ГРИГОРОВИЧА И С.Н. ПАЛАУЗОВА

В АРХИВНЫХ ДОКУМЕНТАХ НИОР РГБ

 

Тезисы

 

1. Виктор Иванович Григорович (1815–1876 гг.) — выдающийся русский славист и археограф, профессор, член-корреспондент Российской академии наук. Во время своих путешествий по славянским землям Османской империи и Афону он собрал ценную коллекцию славянских рукописей. В НИОР РГБ находится значительная ее часть (ф. 87), среди которой есть такие драгоценные рукописные памятники, как глаголическое Мариинское Евангелие XI в., Охридский Апостол XII в. и многие другие. Кроме собрания рукописных книг в НИОР РГБ хранятся архивные материалы В.И. Григоровича, связанные с его личной и научной деятельностью (ф. 86).

2. Переписка В.И. Григоровича и С.Н. Палаузова представляет для нас значительный интерес. Спиридон Николаевич Палаузов (1818–1872 гг.) — русский ученый, славяновед, литератор, болгарин по происхождению. Он прилагал все свои усилия к возрождению болгарской культуры. С.Н. Палаузов дорожил дружбой с В.И. Григоровичем, часто обращался к нему за советом в своей литературной деятельности. Так, создавая основной труд «Век Болгарского царя Симеона» (1852 г.), Палаузов сначала выслал его Григоровичу, полностью полагаясь на его мнение и суждение[12].

3. Важным историческим материалом представляется переписка В.И. Григоровича и С.Н. Палаузова о путешествии К. Тишендорфа за Синайским кодексом за счет средств российского правительства[13]. С.Н. Палаузов служил чиновником особых поручений при Мин.Нар. Просвещения, куда попало письмо К. Тишендорфа в 1857 г. с просьбой о материальной помощи.  С.Н. Палаузов продвигал кандидатуру В.И. Григоровича для совместного путешествия с Тишендорфом на Синай за древними рукописями. Однако попытки С.Н. Палаузова не увенчались успехом, и  все лавры первооткрывателя Синайского кодекса достались только К. Тишендорфу.

Переписка В.И. Григоровича и С.Н. Палаузова свидетельствует не только о дружбе двух ученых, но и о том вкладе, который они внесли в развитие  научного славяноведения в России и Болгарии. Новые исторические факты о предполагаемом путешествии русского ученого с Тишендорфом «вносят свою лепту» в историю с Синайским кодексом.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

Осипова Елена Аркадиевна,

старший научный сотрудник ИМЛИ РАН

 

Сербские реалии в «Путевых записках

о славянских землях» Е.П. Ковалевского*

 

Тезисы

 

1. В середине XIX в. много важных и ценных материалов по славянской и, в частности, сербской тематике было опубликовано в известном периодическом журнале славянофилов «Русская беседа». Среди них — «Путевыя записки о славянских землях» талантливого горного инженера, путешественника, дипломата и писателя Егора Петровича Ковалевского (1809, по другим сведениям, 1811–1868). Основанием для написания «Путевых записок о славянских землях» стала поездка Е.П. Ковалевского в Черногорию, совершенная им в 1853 г. для того, чтобы совместно с представителем австрийского правительства уладить турецко-черногорский конфликт, прекратить вооруженное противостояние и подписать мирный договор между турецким пашой и властями Черногории, освободив при этом пленных сербов, захваченных в плен турками.

2. Произведение начинается с описания городов Адриатического приморья с преимущественно славянским населением, архитектурный облик которых вобрал в себя следы разных эпох — от древнего Рима до времен Австрийской империи. «Путевыя записки о славянских землях» для своего времени являлись прекрасным справочником, поскольку содержали в себе ценные сведения, касающиеся положения славянского населения в различных частях Приморья, состояния хозяйства, промышленности, занятий населения и т.п. Свое повествование автор снабдил подробными экскурсами в древнюю и средневековую историю данных мест, обнаруживая при этом знание народных легенд и преданий. В данном произведении Е.П. Ковалевского, равно как и во всех периодических изданиях того времени, сербы встречаются под разными именами, в зависимости от области своего проживания в Приморье: наряду с черногорцами (теми же сербами, жителями внутренних областей Черногории) упоминаются «морлаки», «рагузинцы», «далматийцы» «рисанцы», «добротяне», «боккезцы», являющиеся между тем, представителями одного сербского народа.

3. В своих «Путевых записках о славянских землях» автор стремится отстаивать государственные интересы Черногории; в частности, обращает внимание своих читателей на тот факт, что «не только крайняя необходимость, но даже и справедливость требует вознаграждения Черногории открытием ей, если не Каттаро, то другаго порта»[14]. Далее он подробно обосновывает данную мысль, доказывая, что от такого решения выиграли бы все стороны, а сами европейские государства «действительно принесли бы пользу человечеству и избавили народ от нищеты и безполезно проливаемой крови»[15]. Здесь, очевидно подразумеваются увещевания самого Е.П. Ковалевского, адресованные митрополиту и правителю Черногории Петру II Петровичу Негошу (1813–1851), хотя и по другому поводу. Вот, например, строки из его письма к Негошу, обнаруженные нами в его архиве: «Светлейший и почтеннейший Князь. Грустно мне было читать последнее письмо о восстании в Берде; я однако слышал, что оно подавлено и порядок восстановлен. Вы знаете мои мысли, мои чувства в делах подобного рода: моя дружба к Вам, моя любовь к Черногории побуждают меня, и на этот раз, повторить Вам то, что я столько раз говорил: ради Бога щадите кровь Православных, и не прибегайте к крутым мерам; не забывайте того, что Черногорцы, если и волнуются, то не по собственному побуждению, а по интригам, которые проникают из-за границ Черногории. Пишите, пожалуйста, ко мне часто и откровенно; хотя я еду в действующую армию на Дунай; но я повсюду буду ходатаем Черногорским. Письма, по-прежнему адресуйте мне в Венское Посольство»[16].

Таким образом, можно заключить с изрядной уверенностью, что несомненные достоинства произведения Е.П. Ковалевского, вкупе с приводимыми им сведениями и личными свидетельствами, высоко оцененные мыслителями-славянофилами, и не утратили своего значения и в настоящее время.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIIIXIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Самофалова Елена Александровна,

кандидат филологических наук,

Курский государственный университет

 

ЗАПИСКИ О СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ ЕКАТЕРИНЫ ВОЛКОВОЙ (1852–1853)

В КОНТЕКСТЕ ЛИТЕРАТУРЫ ПУТЕШЕСТВИЙ XIX В.*

 

Тезисы

 

1. Женские воспоминания стали заметным явлением в литературном процессе XIX в. Воспоминания отличаются сложной повествовательной структурой, наполненной разнообразными внесюжетными вкраплениями, ассоциативными рядами. Они позволяют судить о представлениях и ценностях, психологии и мироощущении, интересах и образе жизни женщины. Особое место занимают воспоминания и свидетельства паломников, оформленные в виде записок и дневников.

2. «Путевые записки» Е. Волковой отразили сильные впечатления паломницы. Пробыв на Святой земле семь месяцев, Е. Волкова подробно излагает переживания дальнего странствования к святыням Иерусалима в форме путевого дневника.

3. Автор в хронологической последовательности излагает точный маршрут своей поездки: Одесса — Константинополь — Иерусалим. На Святой земле паломница посетила Вифлием, Назарет, Наблус, побывала на Тивериадском озере, на берегах Иордана, на Сионской горе и на Фаворе.

4. Некоторым святыням Е. Волкова посвятила отдельные главы: «Голгофа», «Крестный путь», «Гора Елеон», «Мамврийский дуб», «Горняя, или Иудейские горы» и др. Наиболее сокровенные страницы путевого дневника с вязаны с Храмом Гроба Господня. Паломница часто обращается к Священному Писанию, к евангельским и библейским текстам, различным преданиям и легендам. Текст «Записок» отражает не только главные события жизни паломницы, но и передает ее нравственный и духовный опыт с его определенными установками, традициями и мировоззрением.

«Путевые записки, или Краткое описание о Святом граде Иерусалиме и его окрестностях 1852 и 1853 года» Е.Волковой оказались вписаны в устойчивую литературную традицию описания путешествий паломников. Самое раннее письменное свидетельство о таком паломничестве в Иерусалим—это свидетельство о путешествии, совершенном преподобным Варлаамом Печерским, которое относится к 1062 году. Волковой могли быть известны путевые записки такие как: «Хожение» русского паломника игумена Даниила (ок. 1106–1107), «Палестинские дневники» архимандрита Леонида Кавелина (1857–1860) и многие другие.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIIIXIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Шевцова Любовь Александровна,  главный архивист НИОР РГБ

Чудинов Дмитрий Александрович, аспирант ГАУГН (Государственного академического университета гуманитарных наук)

 

 КНЯГИНЯ ПЕЛАГИЯ ЛУКОМСКАЯ: ИСТОРИЯ ОДНОГО СНА*

 

Тезисы

 

О княгине Пелагии Сергеевне Лукомской до сих пор мы знаем немного, сведения о ней самой крайне отрывисты и противоречивы.  Вместе с тем она сыграла немалую роль в жизни Феофана Затворника Вышенского, была его духовной дочерью, их переписка легла в основу одного из важнейших трудов святителя — «Письма о христианской жизни». Благодаря протекции княгини Лукомской тогда еще архимандрит Феофан (Говоров) получил место ректора СПбДА. В письмах святителя Феофана и других источниках есть свидетельства, что именно ей он доверился и поручил заботу о своем любимом племяннике А.Г. Говорове, что княгиня общалась с такими известными в то время людьми, как митрополит Исидор (Никольский), митрополит Филарет (Дроздов), обер-прокурор Святейшего Синода граф А.П. Толстой, писатель и издатель журнала «Маяк» С.О. Бурачок.

В НИО рукописей РГБ было обнаружено письмо-автограф княгини Лукомской с пересказом приснившегося ей сна, адресованное духовной дочери преподобного Амвросия Оптинского Поликсене Васильевне Саломон, супруге сенатора П.И. Саломона. Письмо не датировано. В нем говорится о том, что сюжет сна княгини был использован Феофаном Затворником в его проповедях («в неделю о мытаре»), а затем им заинтересовался преподобный Амвросий Оптинский и попросил через свою духовную дочь прислать его описание.

Авторами было установлено: а) Поликсена Саломон, обращаясь к княгине с просьбой прислать описание сна, видимо, уже знала, что сон принадлежит именно ей; б) Феофан Затворник использовал сон княгини в проповедях к тамбовской пастве (в неделю не мытаря, а блудного сына); в) преподобный Амвросий впоследствии использовал сюжет сна княгини в своих поучениях о смирении и терпении; г) опубликованное в книге об Амвросии схиархимандрита Агапита (Беловидова) «Письмо госпожи П. Л-кой» с описанием приснившегося сна является фрагментом письма княгини Лукомской; е) имя княгини Лукомской в связи с ее сном ранее нигде не упоминалось, но благодаря проведенной авторами статьи работе стало возможным определить принадлежность письма с описанием сна именно ей, что станет, без сомнения, важным дополнением к уже имеющимся скудным сведениям о жизни княгини. В данном докладе впервые зачитывается полный текст письма княгини Лукомской (будет опубликован в статье), обозначаются хронологические рамки его создания.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Максимова Елена Владимировна,

ведущий архивист НИОР РГБ, аспирант ФГБУ РГБ

 

КНИГОИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ИМПЕРАТОРСКОГО ПРАВОСЛАВНОГО ПАЛЕСТИНСКОГО ОБЩЕСТВА НА СВЯТОЙ ЗЕМЛЕ В 1883 Г.

 

Тезисы

 

1. Книгоиздательская деятельность ИППО неразрывно связана с исследованиями о Святой Земле, которые проводились его членами. Среди них были крупнейшие российские востоковеды, византинисты, историки, археологи, филологи, участвовавшие в археографических экспедициях на Ближнем Востоке, издававшие найденные рукописи, посвящавшие им фундаментальные труды: А.А. Цагарелли, И.А. Шлянкина, Л.Н. Майкова. Благодаря Л.Н. Майкову в распоряжение Общества поступила рукопись, написанная в кон. XVII в. неизвестным, бывшим долгое время в плену у турок, в которой было дано подробное описание Сирии и Палестины. Она была опубликована П.А.Сырку в «Отчёте Православного Палестинского общества за 1883-1884 гг.», с присоединением к нему предисловия и топографического указателя по Европейской Турции. Составление такого же указателя по Азиатской Турции предпринял В.Н.Хитрово. Для начала издательской деятельности ИППО характерна издательская деятельность Хождений. М.А. Веневетинов издал «Житие и хождение игумена Даниила из Русской земли», С.В. Арсентьев издал путешествие Трифона Коробейникова. При помощи ИППО было предпринято научное хожения Василия Григоровича-Барского.

2. Молитвословы, Евангелие, Псалтирь, разного рода путеводители, карты и брошюры издавались Обществом для нужд паломников. Например, «Напутственное слово паломникам» прот. А.Н.Кудрявцева, «Путеводитель по Святой Земле» прот. В.Я. Михайлова. Ассортимент паломнической литературы постоянно пополнялся за счёт новых изданий. К примеру, труд А.В. Елисеева: «Описание пути до Синайского монастыря, через Египет» состоящий из указателя и карты,  в которых автор описал окрестности Синайского монастыря и путь от него через Акабу (прим. авт. нынешняя Иордания) и Каменистую Аравию до Иерусалима.

3. Эти издания из типографий поступали в книжные магазины и лавки Российской Империи. Огромную роль в покупке этих изданий и их отправке на пароходах на Святую Землю сыграл проживавший в Одессе М.И. Осипов, пожизненный член ИППО. Исполняя обязанность уполномоченного в Одессе, он способствовал распространению новых изданий среди паломников.

Изложенное позволяет сделать вывод о том, что репертуар книгоиздательской деятельности ИППО за 1883 г. состоял из книг жанра хождений, а так же путеводителей по святым местам. Книгоиздательская деятельность общества преследовала просветительские и миссионерские цели, и они были достигнуты благодаря подвижнической деятельности многих членов этого Общества.

 

Кащеев Алексей Анатольевич,

зав.сектором ОРБФ, Российская государственная библиотека.

 

ОПИСАНИЕ КНИГОХРАНИЛИЩ АФОНСКИХ МОНАСТЫРЕЙ АРХИМАНДРИТА ЛЕОНИДА (КАВЕЛИНА):

ПО МАТЕРИАЛАМ НИОР РГБ

 

Тезисы

 

1. Архив архимандрита Леонида (Кавелина), известного ученого-монаха, археографа и библиофила, хранится в НИО рукописей РГБ (Ф.148 Леонид (Кавелин)). Среди документов данного архива, есть документы, которые непосредственно указывают на связь архимандрита с Афоном, со святогорскими монахами, с изучением состава книгохранилищ афонских монастырей. Это в основном письма о.Макария (Сушкина), иером. Рафаила периода 1862 по 1899 гг. Кроме того, «Подневные записи» архим. Леонида   в период пребывания его в Палестине и «Воспоминания об Афоне».

2. Архимандрит Леонид (Кавелин) посещал Св. Гору Афон несколько раз. Впервые на несколько дней в 1859 г., по пути из Русской Духовной Миссии в Иерусалиме в Оптину пустынь. Тогда он познакомился с афонскими монастырями и монахами и сделал краткий обзор книгохранилищ афонских монастырей.  

3. С 1863 г., когда его назначили Начальником Русской Духовной Миссии в Ирусалиме, начинается его продолжительный период пребывания (почти 6 лет) на Востоке, и это позволило ему вплотную заняться изучением богатых рукописями книгохранилищ афонских монастырей, главной целью которого было научное описание славянских рукописей и их каталогизация.

4. Результатом его работы по изучению афонских библиотек стала  большая статья «Славяно-сербские книгохранилища на Святой Афонской горе, в монастырях Хиландаре и Св. Павла», опубликованная в 1875г. в «Чтениях Общества истории и древностей Российских», действительным членом которого он состоял с 15 октября 1866 г.

5. Им описаны три афонских книгохранилища: 1) Хиландарского монастыря в честь Введения во Храм Пресвятой Богородицы; 2) Свято-Павловского монастыря; 3) Болгарского Зографского монастыря. Он подробно описал более 148 рукописных книг и архивных документов, расположив их в хронологическом порядке. Также им были составлены каталоги для тех книгохранилищ, которые их не имели.

Изучение непосредственного вклада архим. Леонида (Кавелина) в научное описание рукописных книг и архивных документов, хранящихся в библиотеках афонских монастырей, позволило нам прийти к выводу, что эти описания до сих пор не потеряли своего научного значения и важны не только для познания истории книгохранилищ Афона, но также и становления отечественной археографии.

 

Авидзба Регина Леонтиевна,

аспирантка ИМЛИ РАН

 

ОТРАЖЕНИЕ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ В ПЕРИОД КРЫМСКОЙ ВОЙНЫ (1853–1856 ГГ.) В ПИСЬМАХ Ф. Ф. ТОРНАУ

 

Тезисы

 

1.     В НИОР РГБ, в фонде 68 «Генеральный штаб» выявлена коллекция писем Торнау, адресованных Д. А. Милютину (1844–1872 гг.) Это более семидесяти эпистолярных документов, отразивших важные этапы военной истории России, свидетелем и участником которых был барон Федор Федорович Торнау.

2.     Яркая стилистика подачи материала, точность в обрисовке событий и их участников, художественное виденье окружающего мира безусловно свидетельствуют как об историко-литературной ценности наследия автора, так и о важной роли, которую довелось сыграть Ф. Ф. Торнау в военно-политической истории второй трети XIX в.

3.     На протяжении всей жизни русского офицера, дипломата, писателя, разведчика, участника нескольких войн (Русско-турецкая война, Польская компания 1831 г., Кавказская война, Крымская война) Федор Торнау был предан службе на благо интересов державы ― Российской Империи. Военная биография офицера-писателя свидетельствует, что любое назначение, любое задание принималось Торнау и воспринималось им как возможность самоотверженно послужить формированию и развитию внешнеполитического, государственного статуса России. Письма Торнау периода Крымской войны (1853―1856) и выявленные в фондах НИОР РГБ ‑ яркий тому пример.

4.     Это более 30 писем полковника Федора Торнау, русского военного агента в Вене, из Фокшан, Силистрии, Вайдемира, Урзичени, Майя-Катаржилуй, Яссы, Быльцы, Кишинёва, Севастополя, Одессы, в которых содержатся многие подробности и важные дополнения к известным свидетельствам о войне 1853–1856 гг.: военные действия русской армии и противника на Дунае, штурм под Силистриею, движении к Кало Петри, оборона Севастополя и др. В них документально запечатлен подвиг простых русских солдат и офицеров.

Адресованные выдающемуся военному историку и теоретику, будущему военному министру России (1861–1881) генерал-фельдмаршалу Дмитрию Алексеевичу Милютину, а также старинному товарищу Ф. Торнау, настоящие письма содержат яркую галерею живых характеристик русских военачальников, главнокомандующих, оценку их стратегических решений, описание разнообразных эпизодов штабной жизни, анализ подготовки и проведения военных действий.

В память войны 1853–1856 гг. барон Федора Федорович Торнау был высочайше награжден бронзовой медалью.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIIIXIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Козлов Александр Андреевич,

аспирант ИМЛИ РАН

 

Личность и традиция:

творческие размышления В.С. Печерина в 1833 г.*

 

Тезисы

 

1. Владимир Сергеевич Печерин (1807–1885) был русским политическим эмигрантом и значимой фигурой как в России, так и в Ирландии XIX в. Он известен как автор автобиографического сочинения «Оправдание моей жизни» или «Apologia pro vita mea». Родившийся под Киевом, В.С. Печерин заканчивает факультет классической филологии Петербургского университета, после которого отправляется в Европу для продолжения обучения, а позднее — в свое первое «русское» путешествие по Италии и Швейцарии в 1833 г.

2. В биографии В.С. Печерина 1833 г. является важным этапом формирования основных воззрений будущего «русского европейца». В данном докладе автор рассматривает одно из стихотворений, «Сказку об удалой деве», представленное в тетради В.С. Печерина, которая датирована 1833 г. и хранится в архиве НИОР РГБ.

3. Печерин выбирает предметом изображения героя, стремящегося на «святую Русь» из католической Хорватии, в то время как сам Печерин, позднее, примет католицизм, оставив православие.  Такой мотив бегства, очевидный в приведенном стихотворении, ярко отразился и в мемуаристической прозе Печерина, построенной по тем же художественным ориентирам традиционного романтического героя, пишущего свою жизнь как поэму.

4. Упоминание в «Сказке…» Ротшильдов, европейской династии банкиров еврейского происхождения, продолжает традицию уничижительного и иронического изображения еврея в фольклоризированной литературе, в частности, традицию сборника 1827 г. П. Мериме  «Гусли, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине» где еврей, чаще всего — колдун (как, возможно, и в «Сказке…»),  духи играют самые разные сюжетные роли, где происходит смешение нескольких культурных кодов и структура текстов тяготеет к анекдотичности.

5. Анализ как общей структуры тетради стихотворений В.С. Печерина 1833 г., так и отдельных элементов (стихотворения, письма, заметки) позволяет создать максимально полное и многогранное представление о Печерине в значимые для всей его творческой биографии годы.

 

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Сорокина Дарья Дмитриевна,

аспирантка ИМЛИ РАН

 

ОТРАЖЕНИЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ТРАДИЦИИ ЭПОХИ В «ЗАПИСКАХ ДЕМОНА» (1846-1848) Н.Н. СТРАХОВА

(ПО МАТЕРИАЛАМ НЕОПУБЛИКОВАННОЙ РУКОПИСИ)

 

Тезисы

 

1. «Записки Демона» относятся к ранним художественно-автобиографическим опытам Н.Н. Страхова. «Записки» писались Страховым в пору студенчества и представляют собой произведение синтетического жанра.

2. В тесном соприкосновении сначала с европейским романтизмом, а затем и  реализмом проходило развитие русской литературы. Тем не менее отечественные писатели на основе глубоко пережитых чужих чувств и мыслей умели создать свои оригинальные художественные произведения.

3. Хорошо зная и свободно ориентируясь в русском и европейском литературном процессе (о чём можно судить по кругу чтения Страхова) молодой автор писал свои ранние художественные отрывки под очевидным влиянием современных отечественных и зарубежных литераторов.

4. Переходный период русской литературы от романтизма к реализму запечатлели юношеские художественные опыты Страхова: романтическое видение мира в них реализовано через картины реализма.

5. Как этюд, предугадывающий контуры будущего полного и завершённого произведения (повести «По утрам» (1850)) должны рассматриваться и анализироваться «Записки Демона».

Подводя итог, заключаем, что «Записки Демона» являются отображением определённого этапа в развитии и становлении личности как молодого Страхова, так и главного героя его юношеского произведения.

 

 

 

 



[1] Являлся митрополитом сербской административной области с центром в Белграде в 1718–1730 гг., отошедшей к Австрии по условиям Пожаревацкого мира 1718 г. с Турцией.

[2] Архив внешней политики России. Ф. Сношения России с Сербией. 1721 г. Д. 1. Л. 5–8. Копия.

[3] РГАДА. Ф. 248. Сенат и его учреждения. Кн. 770. Л. 874–875.

[4] Там же. Л. 903–906 об.

[5] Там же. Л. 907–907 об.

[6] Стоjановиħ Љ. Стари српски записи и натписи, I-VI. Београд - Сремски Карловци 1902–1926. Т. 2. С. 2573.

[7]Андреев А.И. Петр I в Англии в 1698 г. // Петр Великий. Сборник статей под ред. А.И. Андреева. М.-Л., 1947. С. 63–103.

[8]Успенский Б.А., Шишкин А.Б. Тредиаковский и янсенисты // Символ: Журнал христианской культуры при Славянской библиотеке в Париже. Париж, 1990, № 23 (июнь). С. 105–264.

[9] Успенский Б.А., Шишкин А.Б. Тредиаковский и янсенисты. С. 147, прим. 118.

[10]Крашенинникова О.А. «Апокрисис» (1731) Феофилакта Лопатинского — неопубликованный полемический труд против И.Ф. Буддея // Литературные взаимосвязи России XVIIIXIX вв.: по материалам российских и зарубежных архивохранилищ. М., 2015. С. 280.

[11]НИОР РГБ. Ф. 247. № 567. Лл. 1–92; ОР РНБ. Ф. Q.I.281.  Лл. 1–164 об.

[12] Ф. 86. К. 4. № 104.   Л. 3–4 об.

[13] Ф. 86. К. 4. № 104.  Л. 5–10 об.

[14] Русская беседа, 1858. Книга I. С. 13.

[15] Там же. 

[16] Ф. 356. Ед. хр. № 59. Письмо от 9/21 июля 1854 г. из Вены. Л. 72.

С.С. Аверинцев

«СКВОРЕШНИЦ ВОЛЬНЫХ ГРАЖДАНИН…»

 

Слова, вынесенные в заглавие нашей статьи, взяты из поэтической самохарактеристики, которая вышла из-под пера шестидесятилетнего Вяч. Иванова в августе 1926 г., и Риме, когда Россия окончательно осталась за спиной:

Повсюду гость и чужанин,
И с музой века безземелен,
Скворешниц вольных гражданин,
Беспочвенно я запределен.


http://imli.ru/info/show/Informatcionnye-bloki-dlya-sobytij/Tezisy-dokladov-II-mezhdunarodnoj-nauchnoj-konferentcii/

 

Тезисы докладов

II международной научной конференции

«Литературный процесс в России XVIII–XIX веков.

Светская и духовная словесность»

18 октября 2016 г. ИМЛИ РАН

Отдел русской классической литературы

 

 

Блудилина Наталья Даниловна,

д.ф.н., в.н.с. ИМЛИ РАН, Москва

 

Духовные и культурные взаимосвязи

России с Сербией

в документальной литературе петровской эпохи*

 

В докладе исследуются рукописные источники (РГАДА. Греческие дела. Книги Посольского приказа. Дела Посольского приказа о приездах сербских духовных лиц), свидетельствующие о крепких дружественных узах, соединявших сербское и русское духовенство, их тесном духовном и культурном сотрудничестве, и которые являют собой особого рода документальную литературу, ибо не только хранят фактические сведения, но и порой красочно воскрешают прошлое из небытия.

Рассмотрены грамоты русских правителей сербским иерархам (например, грамота самого начала петровской эпохи 1689 г. от имени Ивана и Петра Алексеевичей сербскому патриарху Арсению III Черноевичу), которые имели важное государственное значение и стали частью истории русской документальной литературы, что доказывается на примерах анализа их содержания, чаще светского, и формы, имевшей строгий словесный канон, разработанный еще в XVI в.

Особое внимание уделено в докладе жалованным грамотам Петра I сербским монастырям на проезд в Россию за милостыней «или иных монастырских дел»,  которые имеют большое историческое значение для нашей темы (подлинные жалованные грамоты не со­хранились в России, они увозились старцами в Сербские земли, в свои оби­тели, в РГАДА имеются лишь «отпуски» жалованных грамот, списки или подготовительные черновики). В Посольском приказе был разработан также в XVI в. специальный формуляр текста жалованной грамоты, который повторялся из грамоты в грамоту, наделяя сербских старцев одинаковыми правами во время проезда по территории Российского государства. Он лежал и в основе всех грамот, выдаваемых сербским духовным лицам на протяжении конца XVII – начала XVIII в. В петровское время жалованные грамоты подверглись большей регламентации, детализации и приобрели более утилитарный характер.

В делах о приезде за милостыней сербских духовных лиц особый интерес представляют их расспросные речи, «листы» (например, от 29 января 1702 г. игумена Феофила сербского монастыря Святых Козьмы и Дамиана, Раковац; от 3 майя 1702 г. митрополита Нектария монастыря Успения Богородицы, Требиня) достойный образец документальной литературы. Своеобразное соавторство рассказчика, сербского посланника, и писца Посольского приказа, записавшего, как полагалось, его живую речь в точности: реальное происшествие в реальном времени с реальными людьми. Расспросные листы включают в себя  начала двух жанров: путешествия (описание перипетий в пути) и исповеди рассказчика (его духовный взгляд на события, личные переживания). В них очевидно переплетение светского и духовного начал.

Нами приведены в докладе лишь отдельные документальные источники, но и они свидетельствуют, как должно осуществлялась подлинная духовная и культурная взаимосвязь России и Сербии в петровское время.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Крашенинникова Ольга Александровна,

к.ф.н., с.н.с. ИМЛИ РАН, Москва

 

Архимандрит Маркелл Радышевский

как автор ответа сорбоннским богословам (1730)*

        

После смерти Петра I, во второй половине 1720-х  – начале 1730-х гг. в русском обществе оформилось идейное противостояние двух оппозиционных лагерей: лагеря протестанствующих реформаторов (архиеп. Феофан Прокопович, епископ Гавриил Бужинский, В.Н. Татищев, архим. Феофил Кролик и др.) и консервативно-православной оппозиции (архиеп. Феофилакт Лопатинский, архиеп. Георгий Дашков, архим. Варлаам Высоцкий, архим. Игнатий Смола, архим. Платон Малиновский, М. Аврамов и др.).

         Признанным духовным лидером православного лагеря был архимандрит Новгородского Юрьева монастыря Маркелл Радышевский (+1742), который со второй половины 1720-х гг. выступал с систематической критикой богословских взглядов Прокоповича, опровержением протестантской и кальвинской ереси, критикой политики Священного Синода.

         Время краткого правления Петра II (1727–1730) было особенно благоприятным для укрепления оппозиционных сил, реставрации патриаршества, борьбы с иноверием. В то же время в России активизировались католические миссионеры, которые почувствовали благоприятную возможность для сближения с русской церковью. В 1728 г. в Россию по поручению Сорбонны прибыл аббат Жак Жюбе де ла Кур в качестве духовника при испанском после герцоге де Лириа с целью католической пропаганды среди русского епископата во имя скорейшего объединения двух церквей.

         Это время в России не случайно было отмечено бурным расцветом церковной публицистики, главный нерв которой составляла межконфессиональная полемика. Так Маркелл Радышевский, который с  марта 1729 г. по март 1731 г. находился под домашним арестом в московском Симоновом монастыре, именно в эти годы завершил  свои основные сатирико-полемические памфлеты и богословские трактаты.

В их числе в 1730 г. им был написан полемический трактат против записки сорбоннских богословов о соединении русской и латинской церквей (поданной Петру I в 1717 г.), составленный по заказу троицкого архим. Варлаама (Высоцкого) и бывшего директора петербургской типографии Михаила Аврамова. Текст этого трактата никогда не публиковался, он известен в двух списках, хранящихся в НИОР РГБ (ф. 247 (Рогож.), № 567, лл. 1-92) и ОР РНБ (Q. 1.281, лл. 1-164 об.). Трактат не имеет заглавия, никем не подписан, но в нем имеется указание на дату окончания сочинения – 18 августа 1730 г. Доказательства авторства Маркелла Радышевского содержатся в материалах его Следственного дела. Из показаний Радышевского следует, что «писал он Радышевский ему Архимандриту [Варлааму – О.К.] книгу ответную на вопросы француских соборных учителей, которые де вопросы присланы были при Государе Петре Великом, и тою де книгу написав, отдал ему Архимандриту чрез онаго Иеродиакона Иону,  и чтоб де с означенных листов списать, о том де он Иона ево, Радышевского, не прашивал, только де обещался он Иона отдать те листы Архимандриту Троицкому»[1]

Целью полемического сочинения Радышеского  было доказать, что различия между греко-российской и латинской церквями были отнюдь не так незначительны, как это пытались представить французские богословы.  Главным лейтмотивом трактата была мысль о том, что не русская  церковь, которая на протяжении многих веков оставалась верной апостольскому преданию и постановлениям вселенских соборов, сохраняла чистоту догматов православного вероучения, была виновна в разделении, а латинская, которая самовольно вводила новшества в древние установления и обряды, производила изменения важнейших догматов, нарушая церковное единство: «не мы разорители, но противная сторона».

В трактате Радышевского подробно характеризовались три основных блока идейных расхождений между западной и восточной церквями. Вначале перечислялись различия в  понимании и совершении таинств и обрядов. При этом критике автора подверглись такие новшества латинской церкви, как поливательное крещение, употребление опресноков на евхаристии, искаженное учение о времени пресуществления Св. Даров, безбрачие духовенства, отвержение постов, учение о чистилище, самовольное введение новых обрядов (индульгенции, самобичевания), почитания новых, непризнанных святых и ложных мощей и др.

Во второй части сочинения давалась  критика латинского учения о  римском папе как прямом наследнике св. апостола Петра и первого наместника Христа и опровергалось мнение сорбоннских богословов о папе как о центре будущего соединения церквей. В третьей части трактата велась полемика с латинским учением о «филиокве».

Сложные богословские вопросы подавались автором в максимально доступной и понятной для восприятия широкой российской аудиторией форме. В трактате проявилось незаурядное художественное мастерство Радышевского  — остроумного и яркого  полемиста, разоблачающего приемы лицемерной католической пропаганды.

Весь трактат строился на антитезе  греко-российской церкви и церкви латинской, в основе которой лежало противопоставление двух противоположных типов человеческой личности. Если восточная церковь на протяжении всего повествования характеризовалась как «святая», «чистая», «непорочная», «неповинная ни в чем», «в простоте сердца» содержащая все «преданная себе, издревле введенное», сохранившая все древние догматы «ненарушимо и невредимо», «столп и утверждение истины», то латинская церковь (а точнее, «костел», ибо автор избегал называть ее церковью) – во всем виновная, «крайним ленивством» объятая и «на ложи неисправления нималого» возлежащая, безумная, прельщенная высокоумием и гордостью, содержащая в себе глубокие несогласия, распри, слепоту, наполненная «суетными мудрецами», мыслящими о себе высокая, но имеющими лишь «внешнюю, мирскую премудрость», «мудрость века сего», самовольно добавляющая или отнимающая что-то у древних догматов и церковных уставов.

В качестве приемов полемики с римской церковью автор часто использовал образные аналогии и параллели. Так, упрекая «сорбониан» в том, что те «зовут и нудят» русскую церковь к себе в соединение, а сами не желают и шагу сделать для исправления своих заблуждений, автор уподоблял их некоему московскому жителю, который желая быть в Иерусалиме, сидел в Москве в дому своем, ничего не приготовив к путешествию, или человеку, который лежа «от крайней лености на кровати» и не стремясь творить добро, в то же время «уповал сам спастися и к сицевой лежне и инных <…> еще звал и глаголал: буде хощеши спастится, то и ты так лежи, как лежу я на кровате и добродетели не твори никакой, но токмо желай лежа спасения и тако спасешися».

Содержание трактата М. Радышевского со всей убедительностью свидетельствует о том, что консервативно-православная оппозиция (вопреки мнению некоторых историков) и в конце 1720-х гг. не видела серьезных перспектив в сотрудничестве  с католиками и, напротив, решительно отвергала всякий возможный союз с латинской церковью. Объективно трактат М. Радышевского против «сорбониан» не противоречил политике пришедшей к власти весной  1730 г. императрицы Анны Иоанновны, которая решительно пресекла планы католической миссии в России по соединению церквей. В августе 1731 г. Жюбе получил предписание покинуть Россию, что он и сделал в начале 1732 г.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Гуминский Виктор Мирославович,

д.ф.н., проф., гл.н.с. ИМЛИ РАН, Москва

            

«Бедная Лиза» как манифест

новой светской литературы

 

У «Московского журнала» (в июньском номере за 1792 г. была напечатана «Бедная Лиза» за подписью «Ы») было всего 39 подписчиков (Москва: 20; СПб.:5; Тула: 2 и т. д.), разошлось 274 комплекта журнала. В 1794 «БЛ» в составе «Моих безделок» (дважды переизд. в 1796, 1797). В 1801-1803 «МЖ» полностью переиздан и т. д. «БЛ» «зачитывали до дыр» - невероятный успех.

 Сакральный локус. Точка обзора (панорамы) Москвы: «место, на котором возвышаются мрачные, готические башни Си[монова] монастыря» («готический» в «ПРП»). Весна и «мрачные дни осени»: «Страшно веют ветры в стенах опустевшего монастыря…», «развалины гробных камней…» и т. п. Два обреченных монаха, два изображения чудес на монастырских вратах и т. п. «Печальная история» прошлых времен и т. п. Попранная и оставленная святыня. Монастырь упразднен Екатериной II в 1771 г. Реальная история монастыря: прп. Сергий, Святой (Сергиев) пруд (выкопан прп. Сергием), главная реликвия — икона Тихвинской Божией Матери (прп. Сергий благословил блгв. Димитрия Донского на Куликовскую битву), гробницы Пересвета и Осляби, прп. Кирилл Белозерский, свт. Иона и т. п. (В «БЛ» об этом ничего не говорится. Только: «Все сие обновляет в моей памяти историю нашего отечества – печальную историю…» и т. д.). Восстановлен в 1795 г. (А. Мусин-Пушкин).

 Литературный локус. Образ автора («я»), любителя «новых приятных мест» в окрестностях Москвы и т. п. «Но всего чаще привлекает меня к стенам  Си[монова] монастыря – воспоминание о плачевной судьбе Лизы, бедной Лизы». Несчастная любовь. Суицид в мировой литературе. Платон («Федон»), Лукреций («О природе вещей»), Сенека («Нравственные письма к Луцилию»), Д. Юм («О самоубийстве»), И. Кант («Метафизика нравов») и т. д. Шекспир («Антоний и Клеопатра», «Ромео и Джульета»), Руссо (версия о самоубийстве), Гете (попытка самубийства). «Сентиментальный роман в письмах» (1774). Синдром Вертера. Суицид и православие (грех убийства и отчаяния). Лишение отпевания перед погребением. Погребение за пределами сакрального локуса.

Бедная Лиза и самоубийство. Смерть матери. Эраст (читатель и т. п.). Ангел-хранитель. Лиза в разных редакциях повести. Прощение героев. Переоценка ценностей. Литературная аксиология. «Бедная Лиза» и «Бедные люди». Самоубийцы в русской литературе (Катерина в «Грозе», Анна Каренина и т.д.). «Святая» литература.

 

Виноградов Игорь Алексеевич

д.ф.н, с.н.с. ИМЛИ РАН. Москва

 

Сборник Гоголя «Каноны и песни церковные»

(обстоятельства и время составления)

 

Доклад посвящен самому обширному из всех сохранившихся рукописных сборников Гоголя (включая сборники по истории, географии и фольклору). Это несколько тетрадей собственноручных выписок Гоголя из Минеи месячной — церковно-богослужебной книги, состоящей из двенадцати томов, в которой содержатся службы святым и праздникам на каждый день года по порядку месяцеслова. Сборник озаглавлен «Каноны и песни церковные». Он состоит из 225-ти разделов и составляет 9 а. л. (сама рукопись занимает более ста листов убористого текста). Как явствует из содержания тетрадей, Гоголь прочел Минеи за полгода: с сентября по февраль.

Впервые сборник Гоголя был опубликован в 1994 г. (см.: Гоголь Н. В. Собр. соч.: В 9 т. М., 1994. Т. 8. С. 563–758; см. также: Гоголь Н. В. Полн. собр. соч.: В 17 т. М.; Киев, 2009. Т. 9. 165–419). Он был приобретен в 1919 г. для Пушкинского Дома у писателя В. П. Авенариуса Б. Л. Модзалевским. О существовании гоголевского сборника стало известно в 1938 г. благодаря описи рукописных фондов Пушкинского Дома, составленной Б. П. Городецким (Городецкий Б. П. Описание автографов Н. В. Гоголя в собрании Института Литературы Академии Наук СССР // Литературный архив. Материалы по истории литературы и общественного движения. 1938. Т. 1. С. 438). Городецкий датировал выписки очень приблизительно — периодом с 1836 по 1849 гг. В настоящее время выдвинуто предположение, что сборник составлен Гоголем в Ницце зимой 1843/44 г. Между тем есть основания датировать сборник еще более точно, и другим периодом.

Основанием для новой датировки служит особая последовательность выписок. Составлять выписки Гоголь начал с января (с 9-го числа ст. ст.), затем оставил этот том и дальнейшие выписки стал делать из Минеи декабрьской, потом опять вернулся к январю (к 1-му числу ст. ст.), прочел Минеи за февраль, а впоследствии обратился к службам осенних месяцев — сентября, октября и ноября. До настоящего времени не было обращено внимания на то, что порядок выписок сборника «Каноны и песни церковные» совпадает с последовательностью тридцати шести аналогичных выписок Гоголя из богослужебной Минеи, находящихся в его записной книжке 1841–1845 гг. (атрибутировано впервые). Первая выписка сделана из службы 15 января (ст. ст.); затем следуют выписки из служб декабря; далее Гоголь вновь обращается к январю; последние выписки сделаны из Минеи октябрьской.

Такая последовательность выписок — и в сборнике, и в записной книжке — наводит на мысль, что Гоголь пользовался служебной Минеей январских месяцев в тот период, когда эта книга была нужна в храме за богослужением, а потому Гоголь должен был прерываться, возвращать январскую минею и делать в это время выписки из другого — «свободного» — декабрьского тома. В Ницце, где Гоголь начал работу над книгой о Литургии, найти церковнославянские богослужебные книги годового круга было, вероятно, затруднительно, почти невозможно (православный храм появился в Ницце только в 1858 г.). Следует искать другое место за границей, где был в то время православный храм, который Гоголь мог посещать в январские дни. Единственным таким местом, отвечающим этим условиям, является Париж, где в январе 1845 г. Гоголь, по его собственным словам, «провел <…> три недели совершенным монастырем» и «в редкий день не бывал в нашей церкви», — и при этом «не оставался без русских книг», которые пришлись ему «по состоянию души» (письмо к Н. М. Языкову от 12 февраля (н. ст.) 1845 г.).

Настоятелем православной церкви при русском посольстве в Париже был тогда протоиерей Димитрий Вершинский. По-видимому, предоставив сначала Гоголю возможность ознакомиться с январской Минеей, о. Димитрий для продолжения службы взял у Гоголя этот том, дав ему взамен Минею декабрьскую, а по истечении января Гоголь вновь получил возможность обратиться к январскому тому. Это предположение позволяет точно датировать начало составления Гоголем сборника «Каноны и песни церковные» 14/26 января 1845 г. В этот день, после воскресной обедни, протоиерей Димитрий Вершинский, вероятно, дал Гоголю том январской Минеи, с просьбой вернуть книгу к следующему вечернему богослужению (возможно, к вечеру понедельника, 15/27 января, или к утру вторника, 16/28 января, — когда совершалась всенощная служба поклонения честным веригам св. апостола Петра). Получив книгу, Гоголь, вероятно, за воскресный вечер и в течение понедельника сделал из нее две выписки: из служб 9 и 15 января (ст. ст.). Предположительно, после возвращения в назначенный срок январской Минеи, Гоголь получил от отца Димитрия, взамен, Минею декабрьскую — и продолжил свои выписки. Завершены были выписки не позднее 28 февраля (н. ст.) 1845 г. На следующий день утром Гоголь покинул Париж.

Косвенно предложенная датировка сборника «Каноны и песни церковные» подтверждается расположением в записной книжке Гоголя упомянутых выписок из Минеи. Им непосредственно последует выписка из книги «Выходы Государей Царей и Великих Князей, Михаила Феодоровича, Алексия Михайловича, Феодора Алексиевича, всея Русии Самодержцев. (С 1632 по 1682 год)» (М., 1844) (выписка использована позднее Гоголем при написании статьи «Предметы для лирического поэта в нынешнее время» в «Выбранных местах из переписки с друзьями»). До приезда в Париж 14 января (н. ст.) 1845 г. книгой «Выходы Государей Царей и Великих Князей...» Гоголь не располагал.

Опытом изучения церковной поэзии по богослужебным Минеям прямо отзываются слова Гоголя в статье «В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность» «Переписки с друзьями»: «Другие дела наступают для поэзии. <…> Еще доселе загадка — этот необъяснимый разгул, который слышится в наших песнях, несется куды-то мимо жизни и самой песни, как бы сгораемый желаньем лучшей отчизны, по которой тоскует со дня созданья своего человек. <…> Еще тайна для многих этот необыкновенный лиризм — рожденье верховной трезвости ума, — который исходит от наших церковных песней и канонов и покуда так же безотчетно возносит дух поэта, как безотчетно подмывают его сердце родные звуки нашей песни». — По мере заполнения тетрадей «Каноны и песни церковные» Гоголь нумеровал свои выписки римскими цифрами. В этом отношении оформление сборника  полностью совпадает с оформлением сборников народных песен, записанных Гоголем.

В 1848 г., вернувшись в Россию из-за границы, Гоголь писал П. А. Плетневу о работе над вторым томом «Мертвых душ»: «Прежде, чем примусь сурьезно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью. Боюсь нагрешить противу языка». Можно предположить, что сходным стремлением не нагрешить «противу языка» — и для того «назвучаться» церковнославянскими «звуками и речью» — отчасти и объясняется появление сборника «Каноны и песни церковные», составленного в тот период, когда Гоголь намеревался сделаться духовным писателем в собственном значении этого слова. Другая важная причина появления выписок — работа над «Размышлениями о Божественной Литургии». В то время Гоголь тщательно изучает богослужение, в круг его чтения входит даже текст Литургии на греческом и латинском языках (в архиве писателя сохранился ряд рукописей с чином Литургии св. Василия Великого и св. Иоанна Златоуста, в том числе автографов). При таком пристальном внимании Гоголя к богослужебным текстам, к их содержанию и смыслу, становится понятным и его обращение к печатным текстам канонов, не всегда отчетливо воспринимаемых со слуха в храме.

 

Монахова Ирина Рудольфовна,

член Союза писателей России, Москва

 

Душеполезные письма Н. В. Гоголя

 

Религиозно-нравственная тема занимает значительное место в творчестве Гоголя. Это касается не только его произведений («Выбранные места из переписки с друзьями», «Авторская исповедь», «Размышления о Божественной Литургии»), но и писем к родственникам и друзьям. Он призывал их развиваться духовно, чтобы стать христианами не только по крещению, но и по существу, по их жизни. А это возможно, только если руководствоваться христианскими заповедями повсеместно в своей повседневной жизни по отношению к каждому человеку и «призвать Христа к себе в домы», как писал Гоголь в книге «Выбранные места из переписки с друзьями». Гоголь давал своим адресатам конкретные советы, как этого достичь.

Отрывки из таких писем, неизвестные широкому кругу читателей, стали содержанием книги «Что может доставить пользу душе» (М., Изд-во «Старклайт», 2006; М., Изд-во «АБВ», 2014), составителем которой я являюсь. Идея такого издания принадлежит самому Гоголю и была им высказана в книге «Выбранные места из переписки с друзьями» в пункте V Завещания: «Возлагаю <…> обязанность на друзей моих собрать все мои письма, писанные к кому-либо, начиная с конца 1844 года, и, сделавши из них строгий выбор только того, что может доставить какую-нибудь пользу душе, а всё прочее, служащее для пустого развлеченья, отвергнувши, издать отдельною книгою».

Завещание было написано Гоголем, по-видимому, во время его болезни в 1845 году и опубликовано в «Выбранных местах…» в 1847 году. При создании этой книги Гоголь использовал некоторые из своих писем к друзьям. Таким образом, он, казалось бы, сам выполнил соответствующий пункт своего завещания. Однако это не совсем так. Книга не стала в буквальном смысле собранием фрагментов из писем. Для ее создания была использована лишь небольшая часть переписки Гоголя. Тексты при этом значительно перерабатывались и дополнялись. Несколько статей было написано специально для книги. Некоторые главы, по-видимому, основаны на письмах, которые до нас не дошли. За рамками книги осталось множество других писем Гоголя на религиозно-нравственную тему, которые тоже «могут доставить пользу душе».

Душеполезные письма Н. В. Гоголя — это, по существу, проповедь, направленная на преображение жизни в духе христианского идеала. В то же время это своеобразный пример религиозной философии, главная особенность которой — практический подход к пониманию и осуществлению в жизни религиозных заповедей. Своего рода «практическое христианство» (по выражению В. В. Зеньковского). По убеждению Гоголя, духовный рост каждого человека и благотворное воздействие его на окружающих необходимы для прогресса всего общества в целом.

Таким образом, эти скромные и не претендовавшие на массовый успех у читателей тексты оказываются не менее ценной частью духовной прозы Гоголя, чем «Выбранные места…». Эти тексты должны быть более широко известны массовому читателю, чем обычно бывает известна личная переписка выдающихся писателей, и они должны перейти из жанра эпистолярного наследия в жанр проповеднической литературы. Если эпистолярным наследием классиков интересуются редкие ценители, то проповедь обращена к любому человеку.

Основная проблема, которую стремился решить Гоголь (вернее, сделать всё возможное для ее решения) — это недостаток христианизации жизни. Христианство, хотя и принято обществом, но недостаточно воплощено в повседневной жизни человека и в нем самом, в его качестве. Гоголь очень остро чувствовал эту проблему всю жизнь и считал ее главной.

 

Елушич Синиша,

 д. ф. н., проф., зав. кафедрой,

Университет Черногории, ФДУ,

Цетинье, Черногория

 

Метафизика А. П. Чехова:

христианство, гнозис, нигилизм

 

В своем докладе начинаю с критического исследования мнения Николая Бердяева: «Оно (правдоискательство,С.Е.) и Чехова делает писателем религиозной серьезности, несмотря на опустошенность его сознания и вульгарность его сознательных взглядов...»

Характерно, что Бердяев идентифицирует вне литературного предложения (Чехов как личность / Его Чехова) с предложениями его литературного текста, которые конститутивны для имманентной семантики текста. 

На  примерах некоторых рассказов  А.П. Чехова, доказываем присутствие метафизического уровня текста, который существует в различных между собой не согласованных семантических вариантах. Особенно характерно присутствие различных семантических уровней в структуре одного и того же текста. Эта семантическая полифоничность привносит особенную художественную ценность в литературный текст А.П. Чехова.

В докладе интерпретируется синхронное присутствие трех метафизических уровней текста:

1. Христианского 2. Гностического 3. Нигилистического,

которые превосходно интерпретируются на примерах рассказов «Черный монах», «Скучная история», «Студент», «Гусев» и «Архиерей». Методологический принцип интерпретации есть герменевтический (философия / теология) и глубинно «архитипский" (теория символа К.Г. Юнга).

 

Щербакова Марина Ивановна,

доктор филологических наук, профессор,

зав. Отделом русской классической литературы

Института мировой литературы им. А. М. Горького

Российской академии наук

 

корреспонденты арх. антонина (капустина)

1865–1894 гг.*

 

В июле 1865 г. в Русскую духовную миссию на Святой Земле был направлен арх. Антонин (Капустин). До конца жизни он оставался на посту начальника Миссии, заложив основу Русской Палестины с ее земельными участками на Елеоне, в Айн-Карем, в Хевроне, Иерихоне, на которых им были устроены храмы, приюты, лечебницы, школы, библиотеки, сады и проч. Здесь же, в Иерусалиме, в русской Вознесенской церкви на вершине Елеонской горы арх. Антонина, согласно завещанию, похоронили в марте 1894 г.

Круг корреспондентов арх. Антонина в Иерусалимский период был широк. Его составляли знаменитые иерархи ‑ Иннокентий (Борисов), Порфирий (Успенский), Филарет (Филаретов), Сильвестр (Малеванский), Макарий (Булгаков), Феофан (Говоров), Антоний (Вадковский), протоиереи Серафим Серафимов, Димитрий Разумовский, Петр Лебединцев; известные своими трудами в области археологии, истории, нумизматики ученые ‑ академик А. Ф. Бычков, И. В. Помяловский, А. С. Норов, А. Н. Муравьев, И. И. Толстой, профессора Духовных академий, монахи афонских монастырей и скитов и многие другие. Как правило, это были блестящие ученые во всех областях: церковной истории, права, богословия, этнографии, палеографии, языкознания... Их многолетнюю переписку с арх. Антонином питали общие интересы, связанные с Востоком, с церковной археологией, библейской историей.

В XIX в., с развитием эпистолярной культуры, письма переставали быть только средством связи; они превращались в хронику новостей, достопримечательных событий, в комментарий к ним, со своими неповторимыми стилистическими особенностями, дополнявшими портреты авторов яркими штрихами.

Письма, адресованные арх. Антонину как начальнику РДМ, представляют богатейшую панораму культурно-исторической, идейно-политической, религиозной жизни России этого периода. Для современных исследователей это фундаментальный источник материалов по истории русской словесности, патрологии, культуры, духовного и светского образования.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Мельникова Софья Владимировна,

к. ф.н., доц., гл. н. с.,

Иркутская областная государственная

универсальная библиотека

им. И.И. Молчанова-Сибирского,

доцент,  Иркутский государственный

университет, Иркутск

 

Духовная литература Восточной Сибири

второй половины XIX века:

опыт биобиблиографического описания*

 

Формирование оригинальной сибирской литературы началось достаточно поздно, в XVII столетии, и у ее истоков, что является признанным в науке фактом, обоснованным еще в советском литературоведении, лежала церковная словесность (прежде всего, сочинения Тобольского архиерейского дома). Как следствие, сибирскую духовную литературу начального периода, XVII-XVIII вв., отличает высокая степень изученности и полноты библиографического описания.

Однако из концепции дальнейшего, в XIX в., развития региональной культуры и литературы духовная ее составляющая была фактически исключена, будучи вытесненной в интерпретациях ученых и, соответственно, в читательском сознании такими явлениями и влияниями, как, например, творчество декабристов или областников.

Вместе с тем в Сибири не только XVIII, но и XIX в. духовенство составляло почти половину всего образованного и «пишущего» населения, за счет сочинений которого во многом и формировался корпус оригинальных сибирских текстов (например, до 40% такого доминантного жанра местной литературы, как путевые заметки). При этом особенно активно в XIX в. творческий процесс протекал в Восточной Сибири, религиозное просвещение которой на рубеже XVIII-XIX вв. только начиналось. Духовным и культурным центром являлся Иркутск, где развивалась местная агиография нового времени (в ее основе – почитание святителей Иннокентия и Софрония); миссионерская литература, представленная как сочинениями проповеднического и катехизаторского характера, так и мемуарами; церковная публицистика («Иркутские епархиальные ведомости» начинают выходить в 1863 г., первыми в Сибири); переводческая деятельность. Сочинения духовного характера создавались не только представителями церкви, но и светскими людьми, близкими православной среде. Например, один из лучших иркутских духовных поэтов, Ст. Ст. Попов принадлежал к купеческому сословию.       

Очевидно, что эта богатая литературная традиция нуждается в осмыслении и изучении. Одна из возможных форм «введения» в тему – создание биобиблиографического словаря духовных писателей. Словарная форма позволит обобщить и систематизировать уже накопленный по данному вопросу материал, очерчивая тем самым, хотя бы в первом приближении, границы восточносибирской духовной литературы и создавая базу для дальнейших исследований.

В докладе рассказывается об опыте подготовки такого словаря. На данный момент словник включает уже порядка 90 имен авторов второй половины XIX в., среди которых: прот. П. Громов, архиеп. Нил (Исакович), еп. Герасим (Добросердов), архиеп. Вениамин (Благонравов), прот. А. Виноградов, еп. Дионисий (Хитров), купец С. Попов, публицист Д. Хрусталев и др. Но этот круг может быть существенно расширен.

Теоретическая основа исследования – опыт аналогичных, прежде всего, дореволюционных изданий (словарь митроп. Евгения (Болховитинова), обзоры духовной литературы архиеп. Филарета (Гумилевского) и др.). Не выдерживающие критики с точки зрения современной научной методологии, эти издания не утратили актуальности в вопросе определения сущности и границ духовной литературы – основного критерия в отборе материала.

В советское время публикация и изучение духовной литературы были прерваны. В библиографии сочинения духовенства могли быть отражены только в справочниках общего характера (например, мемуары вошли в фундаментальную «Историю дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях» под ред. проф. П.А. Зайончковского). Специальные исследования возобновились только в 1990-е гг. На данный момент есть все основания говорить о возрождении отечественной библиографии в религиозной и церковно-исторической предметной области.

*Доклад подготовлен в рамках поддержанного РГНФ научного проекта № 16-04-00434

 

Крючкова Тамара Александровна,

к.и.н., гл. специалист,

Иркутская областная государственная

универсальная библиотека

им. И.И. Молчанова-Сибирского, Иркутск

 

Иркутский и камчатский протоиерей П.В. Громов

как духовный писатель,

церковный историк и журналист*

 

Сибирская духовная литература XIX в. — самобытное и яркое историческое, культурное и эстетическое явление, которое, однако, пока не получило ни своего научного осмысления, ни читательского признания. Одно из ключевых имен в этой, еще не написанной истории – имя протоиерея Прокопия Громова, представителя образованного сибирского духовенства, выпускника МДА, сподвижника святителя Иннокентия (Вениаминова), члена ВСОИРГО, первого редактора «Иркутских епархиальных ведомостей», церковного историка, мемуариста, агиографа.

П.В. Громов, будучи потомственным священнослужителем Иркутской епархии, являлся выдающимся архивистом. Он, тщательно изучая церковные архивы Камчатской и Иркутской епархий, собрал огромнейший материал, который лег в основу его многочисленных сочинений. Назначенный в 1863 году первым редактором «Иркутских епархиальных ведомостей», он опубликовал на их страницах не одну сотню статей.

В докладе обосновывается роль Громова как архивиста, одного из первых историографов Камчатской и Иркутской епархий, а также основателя восточносибирской духовной журналистики.  Рассказывается об его роли в формировании местной агиографии Нового времени. Отдельное внимание уделяется мемуарным сочинениям, в которых наиболее ярко проявляется собственно литературный талант автора.

Рассматриваются основные сочинения Прокопия Громова («Начало христианства в Иркутске и святый Иннокентий, первый епископ Иркутский» (1868), «Припоминания современника о высокопреосвященном Иннокентии Московском» (1879), слова и речи, статьи исторического и публицистического характера и проч.).

Очерк о протоиерее Прокопии Васильевиче Громове станет одним из центральных в готовящемся Иркутской областной универсальной научной библиотекой «Биобиблиографическом словаре духовных писателей Восточной Сибири XIX – начала XX вв.», однако его творчество заслуживает дальнейшего монографического изучения.

*Доклад подготовлен в рамках поддержанного РГНФ научного проекта № 16-04-00434

 

Богданова Татьяна Александровна,
к.и.н., доктор церковной истории,

ОР РНБ, Санкт-Петербург

 

Вопросы межцерковных отношений

в переписке протопресвитера И. Л. Янышева*

 

Доклад находится в русле занятий темой — русское православное духовенство при посольских церквах в Западной Европе[2]. Протопресвитер И. Л Янышев (1826–1910) принадлежит к ярчайшим представителям этой группы. В 1851–1856, 1858–1864 г. он состоял священником в Висбадене и Берлине. В истории русских заграничных духовных миссий Западной Европы это время наиболее интересно и продуктивно: личностями священнослужителей, разнообразной их деятельностью. По возвращении в 1866 г. в Россию Янышев сделал незаурядную карьеру, 17 лет состоял ректором СПбДА и профессором по кафедре нравственного богословия, с 1883г. и до кончины был духовником Императорской фамилии.

Его служение за границей, научная деятельность и, наконец, близость к Императорскому дому, несомненно, влияли на его церковно-общественное служение, в частности – по межцерковному единению, создав ему громадный авторитет в России и за границей.

В архиве Янышева (ОР РНБ. Ф. 1193) переписка с русскими и иностранными корреспондентами по вопросам воссоединения старокатоликов с православием занимает центральное место. Наибольший интерес представляет переписка с секретарем старокатолической комиссии  генералом А.А. Киреевым за 1874-1909 (106 писем Янышева и 176 Киреева). В «Материалах к истории старокатолического вопроса в России. Письма протопресвитера И.Л. Янышева и генерала Киреева» (СПб., 1912) опубликованы 10 писем Янышева (1893-1895), причем в его архиве они отсутствуют.

Переписка двух главных участников старокатолического вопроса по сути представляет внутреннюю историю его развития в России, содержит сведения о непрекращающемся все эти годы общении с деятелями старокатолицизма, обсуждении  с ними догматических и иных вопросов, о немногих сторонниках и гораздо более многочисленных противниках старокатолицизма в России, об отношении к этому вопросу Греческой православной церкви и отдельных ее представителей, суждения о том, почему объединения в те годы не состоялось.

Одну из причин А.А. Киреев усматривал в отрицательном отношении к этому вопросу «высших церковных сановников», и, прежде всего обер-прокурора К.П. Победоносцева. В одном из писем Киреев передавал содержание  своего разговора с обер-прокурором и приводил его слова: «Не понимаю о чем И.Л. Янышев и Вы толкуете?<…> Вы фанатик и строите всю свою аргументацию на предположении существования никому не известной древней вселенской церкви. Такой церкви я не  вижу и не знаю, есть наша церковь, русская, православная церковь, хотят  ст.католики соединиться – очень рады, пошлите им чин присоединения!». По мнению А.А. Киреева, старокатолический вопрос «явился для нас слишком рано; …в данную минуту, при нынешних наших силах нам его не понять и не поднять.»

Особенный интерес представляют сведения об издании с 1893 г.  международного церковного журнала «Revue Internationale de Théologie» под ред. профессора Бернского университета Е. Michaud (в переписке  Мишо), близкое участие в издании которого принимал А.А. Киреев, постоянно консультировавшийся с И.Л. Янышевым по вопросам публикации тех или иных статей (например,  публикации в журнале статьи В.В. Болотова о. Filioque без указания имени автора, что Янышев поставил непременным условием публикации). Можно сказать, что журнал дал толчок появлению полемических выступлений (в России и заграницей) настоятелей русских заграничных церквей: прот. А.П. Мальцева (Берлин), прот. Е. К. Смирнова (Лондон), а в  России в полемику включились профессора духовных академий А.Ф. Гусев, В.А. Керенский и иные.

По переписке можно судить, как И. Л. Янышев фактически «курировал» старокатолический вопрос, нередко  сдерживая и направляя А.А. Киреева, выступая, по признанию его, «миротворцем». В одном из писем Кирееву по поводу резкой оценки старокатоликами статей берлинского прот. А.П. Мальцева Янышев просил Киреева повлиять на редакцию журнала «Revue Internationale de Théologie»: «…если найдут его несогласным с их воззрениями, пусть спокойно, снисходительно и вполне миролюбиво (без иронии, без мысли о чьем-либо  невежестве или недомыслии) скажут в своем Revue, как они понимают дело с точки зрения древней неразделенной церкви 7-ми вселенских соборов; чтобы мыслей о infériorité[3] сравнительно с другими учеными совсем и не было при этом обсуждении; журнал  – не для ученых состязаний основан, а для взаимных объяснения в духе мира и любви на обще для всех почве древней церкви. Вы знаете, как не легко русскому священнику  выступать с публичным словом о своей церкви пред Европою; умейте же поощрить тех, которые рискуют выступать на это поприще и высказать свои  мысли о верованиях своей Церкви».

* Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Крутова Марина Семеновна,

д.ф.н., гл. палеограф ОР РГБ, Москва

 

 

Воспоминания русских монахов, совершивших паломничество на Афон и Святую Землю в XIX в. (на материале ОР РГБ)*

 

Святая Земля и Афон всегда привлекали паломников, и многие из них оставляли свои воспоминания о том, каким святыням они поклонялись и какие их при этом переполняли чувства. Не были исключением и паломники XIX в.

Воспоминания о паломничестве на Святую Землю написаны как известными деятелями Русской Православной Церкви, такими, как епископ Порфирий (Успенский), святитель Феофан Затворник, архимандрит Леонид (Кавелин), архимандрит Антонин (Капустин), так и простыми иноками - пустынником схимонахом Селевкием, иноком Парфением, иеромонахом Иеронимом (Сухановым), иноком Святогорцем (Весниным), иноком Варнавой, схимонахом Серапионом  и мн.др.  Интересно провести сравнение маршрутов этих паломничеств, а также выявить общее и различное в восприятии одних и тех же святых мест разными авторами.

Все авторы отличаются не только высокой духовностью и благочестием, но и, что важно отметить, любовью к России.

Для анализа были выбраны только те воспоминания, которые хранятся в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки и датируются XIX в. Особое место среди них занимает «Книга странствий в Иерусалим и гору Афонскую в 1858 и 1859 гг.» иеромонаха Николо-Пешношского монастыря Иеронима (Суханова), проиллюстрированная большим количеством авторских рисунков.

По-разному может быть оценено  мастерство владения пером, красота слога авторов этих записок. Но ценность их для нас очевидна и заключается, прежде всего,  в том, что они, являясь образцами духовной словесности, расширяют наши представления о литературном процессе России в XIX в.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Кебара Ненад,

к.ф.н., докторант, главный редактор,

издательство «Лира», Крагуевац, Сербия

 

МИФОПОЭТИКА ЛИТЕРАТУРНОГО МИРА «БОБКА»

Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

 

На примере повести «Бобок» Ф.М. Достоевского мы показываем, каким образом, в повествовательном произведении замечательного создателя, мир реальных фактов, благодаря мифопоэтическому подходу делается странным и превращается в стабильный мир духовных явлений, освещающих семантической обратной связью  мир из фактов, из которых он возник. Оба этих мира вместе представляют собой одну общую литературную реальность, наполовину осуществляемую ими, но чья самая элементарная семантика создана в предыдущей вторичной символизации культурного пространства и читается, как и любой написанный текст. Удивление и странность являются важной общей чертой мифического мира и мира литературы, при условии, что определение любого мифического содержания в литературном использовании зависит от художественной функции, назначенной ему, но одновременно не являющейся характерной и для этой странности, в зависимости от стилистических и композиционно-структурных особенностей в отдельности и в целом литературного текста. Странность и исключительность представляют собой исходную особенность мифического мира, которая в несколько ином виде воспроизводится в мире литературного произведения, иногда в качестве обыденности реального на необычном месте, а во второй раз как странность на месте обыденных и ожидаемых явлений. В то же время контраст явления и контекста имеет решающее значение для всей семантики литературного произведения. Кроме контраста, который сам себя выделяет, появляется одно внутреннее свойство мифа, а это — отсутствие антагонизма, то есть,  примирение несовместимости, и это приводит к выравниванию двух различных видов мира в повести Достоевского, мира живых и мира мертвых. Встреча и уравнивание миров, на символическом уровне, может быть достигнуто только на духовном плане, в котором человек живет так же, как и в мире реальных событий.

 

Сизова Ирина Игоревна,

к.ф.н., с.н.с. ИМЛИ РАН, Москва

 

Жанровые признаки легенды и русской демократической повести XVIII века в романе Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»

(«Легенда о рае»)

 

Три сочинения Ивана Карамазова («Легенда о рае», «Великий инквизитор», «Геологический переворот») составляют своеобразную трилогию, объединенную смысловым и исполнительским типом повествования. Сосуществование в художественном времени этих эпизодов-новелл объясняется их общей целью: они связаны с религиозно-философской проблематикой романа темой «Како веруеши али вовсе неверуеши?».

«Легенда о рае» развивает тему бессмертия. Сюжет ее выглядит так: был на земле один философ и мыслитель, «“все отвергал, законы, совесть, веру”, а главное — будущую жизнь. Помер, думал, что прямо во мрак и смерть, ан перед ним — будущая жизнь. Изумился и вознегодовал: “Это, говорит, противоречит моим убеждениям”». Присудили его, чтобы он прошел во мраке квадриллион километров, и когда кончит этот квадриллион, то тогда ему отворят райские двери и все простят. «Осужденный на квадриллион постоял, посмотрел и лег поперек дороги: “Не хочу идти, из принципа не пойду!”». Пролежал почти тысячу лет, а потом встал и пошел. Что же вышло, когда дошел? «А только что ему отворили в рай, и он вступил, то, не пробыв еще двух секунд, воскликнул, что за эти две секунды не только квадриллион, но и квадриллион квадриллионов пройти можно». «Словом, пропел “осанну”, да и пересолил, так что иные там, с образом мыслей поблагороднее, так даже руки ему не хотели подать на первых порах: слишком уж стремительно в консерваторы перескочил. Русская натура» (Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений: в 30 т., т. 15. М.: Наука, 1976, с. 78–79).

Употребление термина «легенда» в данной новелле связано с развитием образа Ивана и подчеркивает богоборческий характер этого образа. В основу своего сочинения герой кладет религиозную тематику — тему бессмертия, само же развитие темы принимает насмешливый, ироничный, сатирический оттенок, что снижает высокий пафос традиционной религиозно-назидательной легенды и превращает ее в пародию.

Исследование жанрового своеобразия «Легенды о рае» в связи с развитием проблемы бессмертия и образа Ивана доказывает наличие общих жанровых признаков, которые соотносят указанное сочинение героя с апокрифической легендой и русской демократической повестью XVIII в.

Жанровые черты апокрифической легенды таковы: этическая концепция посмертной судьбы человека, темы посмертного воздаяния за грехи, рая и ада; дихотомические оппозиции — «этот мир / иной мир», «конечное / вечное», «праведник / грешник». С демократической повестью XVIII в. «Легенду о рае» сближают сатирически сниженная трактовка этической концепции посмертной судьбы человека, понятий о покаянии и внутренней борьбе с грехом; пародия как элемент сатиры; характерные для произведений этого жанра композиционный прием несоответствия, противоречия между высокой формой церковных текстов и низким содержанием пародии; снижение образов главного героя и очевидца событий и общие композиционные элементы — неожиданность сюжетных ходов, троекратность действия, традиционные зачины.

 

Зинкевич Татьяна Евгеньевна,

вед. архивист, ОР РГБ, Москва

 

К вопросу о становлении Болгарского царства

(на материале Отдела рукописей РГБ)*

 

В Отделе рукописей РГБ находятся интересные рукописные источники XIX в., в которых описывается история Болгарии. Судьба болгарского народа всегда привлекала внимание разных представителей  русского общества, поскольку братский славянский народ, который с XIV в. вел героическую борьбу против турецких завоевателей на протяжении пяти столетий, вызывал сочувствие и симпатию российской общественности. Были организованы научные экспедиции по славянским территориям Османской империи такими выдающимися русскими учеными, как  Ю.И. Венелин (1831 г.) и В.И. Григорович (1844–1845 гг.), внесшими огромный вклад в возрождение болгарской культуры.

Интерес к истории Болгарии проявили и военные. Об этом, в частности свидетельствует сохранившийся в ОР РГБ документ, составленный в 1831 г. полковником Генштаба Иван Петрович Липранди. Будучи в Болгарии накануне Русско-турецкой войны, он составил своему руководству «Краткое извлечение из составившегося  Историческим и Географическим Описаниям Болгарского Царства в Мизии с присовокуплением настоящей статистики и пр.»[4]. Важно отметить, что это не просто официальный документ, а одновременно  и историческое сочинение, написанное автором, прекрасно владевшим литературным слогом.

И.П. Липранди в главе «О происхождении Болгар» также упоминает о существовании разных мнений по вопросу возникновения болгарского народа, в частности говорит, что «называли их народом Готфским, Сарматским, Скифским, Германским, Славянским»[5].  И.П. Липранди придерживался мнения, что «в конце VII столетия, когда Дунайские Болгары основали славное Царство свое в Мизии и Фракии и, покорив обитавших там Славян, смешались с ними, <…> сделались народом Славянским»[6]. Полковник Липранди описывает создание ханом Аспарухом Первого Болгарского царства, делая акцент на его военных победах над греками: «Известие о прибытии Аспаруха и основание Царства близ границ Империи при Дунае было весьма неприятно Константину (Пагонату)»[7], и он, «едва окончив дела с Сарацинами»[8], стал готовить свои сухопутные войска и флот к сражению с Аспарухом. И.П. Липранди считал, что «первое появление столь знатнаго числа войск устрашило Болгар и принудило их искать убежища в укреплениях своих. Но Греки с своей стороны, не отваживались также атаковать неприятеля в лагере, окруженном болотами»[9]. Император Константин, заболев, отплыл со своим окружением в Грецию, а его войско восприняло это, как побег, и пришло в замешательство, «сим допустили себя быть разгромленными в куски»[10].

Истории Болгарии посвящали свои сочинения и члены княжеских фамилий. Так, князь Николай Трубецкой в 1866 г. пишет сочинение  «О болгарах»[11], в котором он охватывает период «со времени начала государства Болгарскаго до покорения онаго Греческим Императором Иоанном Цимисхием». Рассматривая происхождение болгарского народа, князь Трубецкой пишет, что оно «покрыто мраком неизвестности»[12]. Он ссылается на армянского историка V в. Моисея Хоренского, повествующего о вторжении болгар с высот Кавказа в Армению, а также на греческих писателей XIV в., утверждавших, «что болгары были Скифскаго происхождения и обитали прежде близ реки Вулги (Волги), которую Арабские Историки называют Булгаром»[13]. Далее князь сообщает, что впервые болгары упоминаются в начале VI в. во время царствования императора Анастасия, когда «они, перешед чрез реку Дунай, опустошили Фракию и Иллирик»[14]. В 678 г. хан Аспарух покорил Мизию, «где жили многие славяне, основал сильное государство Болгарское между реками Днепром, Онглом и Днестром»[15].

Как видим, в сочинениях полковника Липранди и князя Трубецкого описано образование Первого Болгарского царства во главе с ханом Аспарухом.

Интерес, проявленный русскими авторами к истории Болгарии, отраженный в их сочинениях, свидетельствует о культурных и литературных взаимосвязях двух стран.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Романова Наталья Ивановна,

к.ф н., с.н.с. ИМЛИ РАН, Москва

 

Проблема духовности в романе

Л.Н. Толстого «Анна Каренина»

по материалам журнальной полемики 1875–1878 гг.

 

1. Реконструкция творческой истории романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина», осмысление его художественного своеобразия, философской глубины невозможны без учета критических отзывов, начавших появляться в разнообразных периодических изданиях сразу после публикации первых же глав романа в «Русском вестнике». Они являются ценными историческими свидетельствами литературного процесса 1870-х гг. и позволяют увидеть, с одной стороны, высокий авторитет Толстого-художника у своих современников, который не оспаривался даже идейными противниками; с другой ― раскрывают те требования, которые предъявлялись литературе, обязанной быть общественно значимой и изображающей злободневные вопросы своего времени. Подход к литературе с обязательным требованием общественного служения часто в ущерб художественности во много определил характер критических суждений об «Анне Карениной».

2. Новое произведение маститого автора вызвало многословную и довольно страстную по тону полемику, развернувшуюся на страницах как столичных, так и провинциальных газет и журналов. Мнения о романе высказывались самые разнообразные, порой полярно противоположные: были отзывы откровенно хвалебные, довольно поверхностно касающиеся анализа произведения, лишь голословно воспевающие художественный гений Толстого; были отзывы и «ругательные», порой грубо высказывающие резко негативное отношение к роману. Суммируя суждения, можем сделать вывод, что «общее мнение» было не в пользу «Анны Карениной».

3. Отсутствие высокого нравственного начала как главный недостаток романа определил и резкость тона ― осудительного ― в отношении Толстого, и заметную шаблонность критических высказываний, многие из которых сводились к констатации факта: талант Толстого, отличающегося невероятной глубиной психологического наблюдения, мастерством реалистического повествования, позволяющего через точно подобранные детали наглядно увидеть изображаемое, тратится на пустое, даже пошлое содержание.

4. Отсутствие высокого духовного начала сказалось как на содержательном, так и на формальном уровне. Осуждение большинства рецензентов вызвала основная тема романа ― любовная ― как избитая, много раз освещаемая в произведениях русских писателей, как пошлая, поскольку в истории взаимоотношений Анны и Вронского увидели не любовь, а ничем не облагороженную страсть. Порицанию подверглись почти все герои романа как представители привилегированного сословия общества, жизнь которых сосредоточена исключительно в сфере личных и семейных отношений и далека от злободневных общественных вопросов. Так, рецензент «Сына Отечества» назвал Анну и Вронского «бесцветными и пустыми личностями» («Сын Отечества». СПб., 1875. № 106. С.1), а Алексея Александровича «канцелярской машиной» («Сын Отечества». СПб., 1876. № 71. С. 2), критик «Биржевых ведомостей» отозвался об Облонском как о «заурядном типе московского чиновника, словно выхваченного из какого-нибудь водевиля Александринки» («Биржевые ведомости». СПб., 1875. № 42. С. 2).

Наконец, не вызвала одобрения и понимания философская идея романа, художественно воплощенная, как многим виделось, в истории Левина. Беспристрастному отношению к герою во многом мешала его близость к автору (Левина воспринимали именно как alter ego Толстого). Многих рецензентов возмущала философия Толстого своей узостью и ограниченностью: пропаганда семейных ценностей и христианское смирение и любовь к ближнему как смысл жизни казались тривиальной пошлостью и бегством от действительности.

5. Таким образом, роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина» большинством был прочитан как один из многих великосветских романов, не рождающих серьезных размышлений, не возвышающих дух человека. Соответственно, он вряд ли оставит заметный след в истории русской литературы.

 

Чудинов Дмитрий Александрович,

главн. хранитель фондов ОР РГБ, Москва

 

Переписка русских архиереев XIX века по материалам Отдела рукописей РГБ: письма епископа Иакова (Кроткова) к архиепископу Савве (Тихомирову)*

 

Одним из наиболее важных исторических источников традиционно является эпистолярный жанр литературы, а именно переписка. На протяжении столетий этот вид эпистолярного жанра оставался единственной возможностью общения на больших расстояниях. Общение посредством писем связывало между собой людей, которые в силу разных причин не имели возможности общаться лично. Особую категорию этого жанра составляет переписка русских архиереев XIX столетия.

Как известно, русские архиереи синодального периода Русской Православной Церкви (XVIII – нач. XX вв.) не имели возможности покинуть пределы вверенной их попечению епархии без соответствующего предписания на то от Святейшего Синода. Поэтому их переписка представляет большой интерес для исследователей благодаря своей насыщенности разнообразными сведениями. Иерархи писали друг другу буквально обо всем: обменивались новостями разного масштаба, причем не только из духовной, но и из светской жизни, упоминая при этом как события государственного масштаба, так и более локальные вопросы, как, например, проблемы со здоровьем; обсуждали различные вопросы церковной жизни (например, перевод Священного Писания на русский язык, выход в свет богословских трудов, кадровые назначения и перемещения в духовной сфере и многое другое). Их переписка изобилует огромным количеством упоминаемых в письмах персон и сведений, зачастую неизвестных исследователям, что предоставляет богатейшую пищу для научных трудов, посвященных истории Православной Церкви XIX столетия.

 В данной работе в качестве примера вышесказанного будут рассмотрены письма епископа Муромского Иакова (Кроткова) к архиепископу Тверскому Савве (Тихомирову), хранящиеся в личном архиве последнего, находящемся в фондах Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (Фонд 262. Савва (Тихомиров). Архив). Оба корреспондента являются видными церковными деятелями описываемого периода. Епископ Иаков (Кротков) (1810–1885), выпускник МДА и ученик Московского митрополита Филарета (Дроздова) (1782–1867), стал церковным деятелем, которому поручались дела епархиального управления, требовавшие особой опытности и знаний. Он вошел в историю Русской Православной Церкви как основатель и первый председатель Общества любителей духовного просвещения, основатель московской и владимирской епархиальных библиотек, один из основателей московского Братства святого Николая. Епископ Иаков был товарищем председателя Владимирского миссионерского общества, почетным членом братств Александро-Невского, святого Петра, святого Николая и святой равноапостольной Марии, оставил после себя проповеди, напечатанные во «Владимирских епархиальных ведомостях», и большую библиотеку.

Его корреспондент, архиепископ Тверской Савва (Тихомиров) (1819–1896), прославился как известный церковный археолог и богослов. Преосвященный Савва занимал должность синодального ризничего, затем ректора МДА, епископские кафедры в Можайске, Полоцке, Харькове и Твери, являлся автором большого количества научных трудов, среди которых такие как «Палеографические снимки с греческих и славянских рукописей Московской синодальной библиотеки VI–XVII вв.» (М., 1863), «Указатель для обозрения московской патриаршей ризницы» (1864), «Собрание мнений и писем московского митрополита Филарета» (М., 1884–88) и др. До сих пор издаются биографические записки преосвященного Саввы – «Хроники моей жизни», написанные умным, талантливым и наблюдательным человеком.

Письма епископа Иакова к архиепископу Савве охватывают весьма протяженный хронологический период — от 1850-х до 1880-х гг. и, подобно другим перепискам подобного рода, представляют большой интерес для исследователей той эпохи. Письма изобилуют именами, фактами и событиями, перемежаемыми более житейскими вопросами. Интересной особенностью данных документов является то, что на обороте писем епископа Иакова сохранились черновики ответных писем преосвященного Саввы. Анализ этих важных документальных источников, произведенный в данной работе, без сомнения послужит поводом к появлению большого числа научных трудов по истории Русской Православной Церкви XIX столетия.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Громова Полина Сергеевна,

к.ф.н., ст. преп. ФГБОУ ВО «Тверской

государственный университет», Тверь

 

И. С. Тургенев в творческом осмыслении

И. С. Соколова-Микитова

 

Один из самых сложных вопросов истории русской литературы – это вопрос преемственности классической литературы XIX века с ее прихотливостью, многоплановостью, высокими требованиями к читательской аудитории и литературы советской с повышенной динамикой развития ее жанровой системы и декларативными идейно-эстетическими установками. Сравнительный анализ литературного наследия авторов двух эпох позволяет не только обнаружить частную близость в области философских и литературных воззрений, художественного метода, затрагиваемых в произведениях тем, но и ту особую плотность ткани литературного процесса, которой не может похвастаться процесс социально-исторический и которая, по сути, является гарантией сохранения русской культуры и языка в настоящем и будущем.

С И. С. Тургеневым С. И. Соколова-Микитова сопоставляли еще литературные критики-современники. Так, Н. Замошкин обращал внимание на реминисценции между «Живыми мощами» Тургенева и «Медовым сеном» Соколова-Микитова[16]. В последующие годы сопоставление это ограничивалось, как правило, указанием на близость произведений Соколова-Микитова к «Запискам охотника», что во многом было обусловлено актуализацией определенной части литературного наследия «дворянского» писателя, соответствующими умонастроениями советской эпохи[17]. В последнее время узость этого подхода постепенно преодолевается. Помимо близости в сфере поэтических описаний русской природы и изображения картин крестьянской жизни, характерных ее типов, выявляются неожиданные параллели между советским писателем и русским классиком. Например, рассуждая о социальной и литературной позиции Соколова-Микитова, привлекая для исследования большое количество биографического материала, М. В. Строганов называет писателя «почитателем старой усадебной жизни»[18].

Говоря о творчестве Тургенева и Соколова-Микитова в целом, следует отметить жанровое сходство их произведений. Так, очерк в чистом виде, каким он пестовался Натуральной школой и спустя много лет пропагандировался советской литературной критикой, и Тургеневу, и Соколову-Микитову был чужд. Оба писателя не мыслили творческой деятельности без глубочайшего эмоционального переживания изображаемых событий и сообщения этих переживаний читателю. Сближает Соколова-Микитова и Тургенева тонкое чувство природы, внимание к достоверной художественной детали, внимание к жанровым сценкам. Кроме того, оба писателя были склонны объединять свои произведения в циклы[19].

В свете такой близости интересным представляется более подробно сопоставить циклы, относящиеся к самым поздним этапам творчества писателей – «Стихотворения в прозе» Тургенева и «Из записных книжек» Соколова-Микитова. При объективно очевидной неравнозначности объемов и художественной значимости мы можем выделить целый ряд перекликающихся тем, идей, мотивов и образов, благодаря которым выстраивается своеобразный диалог писателей, свидетельствующий о духовной близости, а в чем-то и о наличии разногласий, приводящих к литературной полемике. Общими для обоих циклов являются темы любви, красоты и величия природы (и вместе с тем ее страшного и естественного равнодушия к человеку), литературы и писательского труда. Их раскрытие также происходит в сходных руслах. В обоих циклах представлены поэтичные картины русской деревенской жизни, а в качестве магистральных антиномий выступают прошлое и грядущее, юность и старость, жизнь  и смерть. Высказывания Соколова-Микитова о русском языке, самопожертвовании как высшем проявлении любви, о значимости социального служения являются, фактически, прямыми отсылками к стихотворениям Тургенева. Ряд миниатюр и стихотворений имеют в своей основе одинаковые сюжеты и образы. Интересно отметить, что писателей сближает высокая частотность изображения птиц: некоторые стихотворения в прозе Тургенева и миниатюры Соколова-Микитова полностью построены на образе птицы, в других же упоминание птиц становится важным структурным элементом. Вместе с тем пейзажные зарисовки у Тургенева и Соколова-Микитова далеко не всегда выполняют одинаковые функции, а раскрытие взглядов на творчество и вдохновение разнится весьма значительно.

В дальнейшем исследовании мы хотели бы расширить палитру проблемно-тематических и образных перекличек в творчестве Тургенева и Соколова-Микитова, а также уточнить сформировавшуюся к настоящему времени точку зрения на роль изображения природы в творчестве обоих авторов. Исследование этой темы поможет скорректировать не только сложившееся, довольно узкое и во многом превратное представление о роли классической литературы в творчестве Соколова-Микитова, но и в целом выявить особенности осмысления художественного, эстетического и идейно-философского наследия писателей XIX века в новый исторический период.

 

Осипова Елена Аркадьевна,

с.н.с. ИМЛИ РАН, Москва

 

Вклад И. И. Срезневского в изучение и укрепление 

русско-сербских культурных взаимосвязей*

 

И. И. Срезневский (1812–1880) — выдающийся русский ученый-славист первого поколения, профессор истории и культуры славянских наречий Харьковского, а впоследствии — Санкт-Петербургского  университета. Его искренний интерес к славянству сформировался еще в юности, во многом благодаря тому, что в Харьковском университете, равно как и на юге Российской империи в целом, русско-славянские взаимосвязи и исследования были особенно актуальны. Показательны, в частности, слова ученого-славяноведа В.И. Ламанского, свидетельствовавшего, что И.И. Срезневский, еще до того, как отправиться в научное путешествие по славянским землям, был «горячим славянолюбцем»[20].

Неудивительно, что во время своего трехлетнего путешествия по землям зарубежных славян (1839–1842), молодой, одаренный исследователь стремился как можно основательнее изучить языки, историю и культуру других славянских народов и при этом щедро делился плодами своих изысканий со своими славянскими коллегами (Вячеславом Ганкой, Вуком Караджичем и др.). Результаты обширной деятельности И.И. Срезневского на славянском поприще отражены в его научных и литературных трудах, а также — в переписке с другими учеными. Особого внимания заслуживают «Путевыя письма Измаила Ивановича Срезневского из славянских земель. 1839–1842 гг.», обладающие несомненными культурными и художественными достоинствами и являющиеся источником ценных сведений по культуре и истории славян, благодаря чему, по мнению одного из ученых, исследовавшего это произведение, оно «часто имело значение первоисточника»[21]. В первую очередь это относится к описанию необычных реалий и личностей выдающихся современников, встреченных им во время путешествия. С нашей точки зрения, значительный интерес представляет рассказ И.И. Срезневского о посещении им совместно с П.И. Прейсом героической Черногории, вызвавшей у русских путешественников искреннее восхищение свободолюбием и героическим духом этого края, неслучайно называемого «сербской Спартой».

Внимательное изучение «Путевых писем» Срезневского, данных его переписки и архивных материалов позволяет предположить, что одно из центральных мест в русско-славянских исследованиях ученого занимала именно сербская культура и, в частности, одно из ярчайших ее проявлений — произведения сербского героического эпоса. Ученый с неподдельным интересом собирал и исследовал сербские народные песни, а также и сам упражнялся в их сложении. Так, например, существует интересное подражание эпическим песням, сочиненное И.И. Срезневским в честь величайшего сербского поэта, митрополита и правителя Черногории Петра II Петровича Негоша (1813–1851).

Все это стало возможным в значительной степени благодаря тесному знакомству и ценному опыту научного сотрудничества русского исследователя с реформатором сербского языка, фольклористом и этнографом Вуком Караджичем (1787–1864). Срезневский выступил в роли его первого библиографа, написав очерк о жизни и научной деятельности сербского просветителя «Вук Стефанович Караджич: очерк биографический и библиографический» (1846),  который, по мнению сербского исследователя Стояна Новаковича, является лучшей биографией Караджича. При этом стоит подчеркнуть, что оказывая разнообразную помощь сербскому ученому в деле подготовки и популяризации его трудов, И.И. Срезневский приобретал знания, необходимые ему позже при работе уже с русским материалом. Так, помогая Караджичу в подготовке второго издания «Словаря сербского языка», Срезневский овладел важными лексикографическими навыками, применив их впоследствии в своем известном труде «Материалы для словаря древнерусского языка по письменным памятникам».

Подытоживая, отметим, что многочисленные ценные наблюдения и научные открытия, сделанные И.И. Срезневским в области русско-сербских культурных взаимосвязей, а также дальнейшие его заслуги по обучению и воспитанию следующего поколения крупных русских ученых-славистов, сочетались у него с самоотверженной любовью к славянскому миру, а также — с искренним стремлением к его объединению для сохранения его неповторимого культурного и духовного своеобразия.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Ростовцева Юлия Александровна,
соискатель Литературного института им. А. М. Горького,
сотрудник музея Научно-просветительского центра «Бутово» 
при Храме Новомучеников и Исповедников Российских
 
ИДЕАЛЬНЫЕ СВЯЩЕННОСЛУЖИТЕЛИ СУМАРОКОВА И «ДУХОВНЫЙ РЕГЛАМЕНТ» 1721 Г.
 
В 1759 году А. П. Сумароков написал первую русскую литературную утопию — «Сон. Счастливое общество», в которой выразил свои политические идеалы. Особое место в повествовании уделено образу священнослужителя. Духовные лица мечтательной страны полностью подчинены светской власти. Ненавистники всякого суеверия, широко образованные и предельно нестяжательные, они нарочито противопоставляются автором российскому православному духовенству. 

Общеизвестно, что в петровское время приходские священнослужители были сильно стеснены в своих доходах. На каждого рукоположенного иерея определялась руга или земля, которой он, как гласит «Духовный регламент», должен был быть доволен[22]. Кроме прочего, пастырям было запрещено принимать добровольные пожертвования от прихожан и благоподаяния за требы. Так, нередко клир был вынужден прибегать к тому типу заработка, который считался правительством не совсем законными.

С наступлением царствования «набожной» императрицы Елизаветы вопрос так называемого «лихоимства» решается в пользу священнослужителей. Первым постановлением государыни в отношении клира становится указ 29 ноября 1744 года «О нечинении обид Духовным лицам». После этого преемница Петра проявляет заботу о возвращении благочестного отношения к такому источнику существования православного духовенства как добровольные приношения верующих и требоисправления.

Совершенно иное предлагает в своей утопии деист и масон Сумароков. Не разделяя взгляды православного учения и не имея восторженного отношения к политике кроткой и религиозной монархини, писатель предлагает в качестве церковного эталона полную зависимость духовенства от верховной власти: «Во Светскiя дела они ни подъ какимъ видомъ не вмешиваются…»[23]. В качестве непременных человеческих качеств духовных им дважды названа нестяжательность, которая простирается даже до еды: «Къ пище привыкли они необходимой»[24]. Примечательно, что благоподаяние духовенству в мечтательной стране преследуется по закону. «Получаютъ они определенное, «а больше того имъ ни кто участно дать не дерзаетъ; ибо то наказанiю подвержено (курсив мой – Ю. Р), да они и сами въ сiе преступленiе не впадаютъ»[25]. Таким образом, образ священнослужителя Сумарокова гораздо более связан с петровской эпохой и «Духовным регламентом» 1721 года, чем с законодательством императрицы Елизаветы.

В памфлете есть прозрачная отсылка к петровскому закону, регулирующему порядок государственной службы – знаменитой «Табели о рангах». Подобные исторические параллели делают мотивные связи между утопией Сумарокова и «Духовным регламентом» еще более иллюстративными.

 

Ронкина Наталья Михайловна,

аспирантка ИМЛИ РАН, Москва

 

Проблема демонизма у М. Ю. Лермонтова:

земное и духовное

 

Образ демона волновал творческое сознание поэта на протяжении практически всей его недолгой жизни. Это нашло отражение в произведениях Лермонтова, начиная с юношеского стихотворения 1829 г. «Мой демон» и ранних редакций поэмы «Демон» и заканчивая романом «Герой нашего времени». Образ демона, не покидавший поэта, менял свое наполнение от произведения к произведению, с каждым текстом приобретая новые черты.

Так, в стихотворении 1829 г. демон – сплетение земного и трансцендентного начал, спор земного и духовного.

Персонаж поэмы «Демон», также являющий собой сплетение земного и трансцендентного, обращен к земному любовью к смертной женщине – но важно, что именно земная любовь должна была указать герою путь к духовному возрождению, очистить его и вернуть в лоно духовного, то есть к Богу.

Сашка и Гарин, герои поэм «Сашка» и «Тамбовская казначейша» - нарочито земные характеры, далеко отстоящие от демона романтической поэмы. Демонизм персонажей спускается на землю (в чем не последнюю роль играет ирония).

Эволюция демона завершается героем лермонтовского романа. Персонаж его — незаурядный человек, которого с Демоном сближают исключительные и в то же время земные черты. Духовные поиски не чужды герою романа, однако цинизм, приобретенный Печориным, обращает его в противоположную от них сторону.

Таким образом, эволюция демонического персонажа являет собой движение от сверхъестественного, вписанного в контекст духовных поисков (поэма «Демон»), через нарочито земное («Тамбовская казначейша» и «Сашка») к слиянию сверхъестественного и земного и снятию проблемы духовных поисков («Сказка для детей») и впоследствии – к человеку, характер которого несет на себе лишь печать романтического демона, человеку, зараженному цинизмом и разочаровавшемуся в духовном начале.

 

Козлов Александр Андреевич

аспирант ИМЛИ РАН

 

Вопросы духовного и нравственного характера в письмах В. С.  Печерина*

 

В докладе на основе исследования рукописного собрания писем В. С. Печерина (РГАЛИ) рассматривается одна из его удивительных способностей, сознательно или бессознательно совмещать в едином тексте синтетический характер светских и духовных реалий жизни: будь то Россия, Англия, Швейцария или любая другая страна. Например, Печерин неоднократно подчеркивает, что именно обстоятельство светского характера подталкивали его совершать поступки, которые принято трактовать в контексте его «духовного» пути.

Он пишет: «Женщины премилые существа, но мысль о них как-то невольно сливается с понятием о роскоши…  Да и вообще женщины не очень жалуют мечтателей-поэтов: они предпочитают им практических положительных людей с большим физическим капиталом… Итак женщины сошли со сцены — и в воображении моем осталась одна — мужская казарма, а это уже, как видите, очень близко подходит к монашеской обители».

Автор писем наоборот может рассматривать явления духовного мира через призму светского: «Она начала писать роман под заглавием “Джон Булль и паписты”, основанный на религиозной контраверсе, бывшей тогда в большой моде».

Свое обращение в католическую веру он также трактует своеобразно: «Я стараюсь теперь размотать запутанные нити разнообразных причин, побудивших меня принять католичество или, лучше сказать, искать убежища от бури под кровом католического монастыря».

Сложно сказать, уместно ли наделять Печерина чертами поборника церкви или, еще мало вероятнее, чертами публичного, светского человека в полной мере. С одной стороны, свои мемуары он открывает фразой о том, что надеется остаться в памяти потомства, что не укладывается в концепцию личности духовной, с другой — вопросы религиозного характера фигурируют у него почти в каждом письме и очевидно, что этими вопросами писатель задается регулярно.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

Авидзба Регина Леонтиевна,

аспирантка ИМЛИ РАН, Москва

 

ПИСЬМА Ф. Ф. ТОРНАУ К Д. А. МИЛЮТИНУ В КОНТЕКСТЕ ЕВРОПЕЙСКИХ МЕМУАРОВ ПИСАТЕЛЯ*

 

 

1.     Литературное наследие барона Федора Федоровича Торнау (1810–1890) включает мемуарно-биографические и художественно-исторические очерки, публиковавшиеся, начиная с 1850-х гг.: в 1867 г. в «Русском вестнике» (№№ 9―12) вышли «Воспоминания о кампании 1829 года в европейской Турции». Вторая публикация ― «Панна Зося. Рассказ армейского прапорщика» появилась в том же году на страницах петербургского сборника «Братская помочь пострадавшим семействам Боснии и Герцеговины». Путевые очерки «От Вены до Карлсбада» опубликовал в 1872 г. журнал «Русский вестник» (№ 1), а в 1881 г. «Русский архив» напечатал мемуарный очерк «Великая княгиня Елена Павловна». К ним примыкают незавершенные, изданные посмертно «Воспоминания», а также сохранившаяся в архиве солидная коллекция писем писателя, адресованных Д. А. Милютину.

2.     Закончив службу в чине генерал-лейтенанта, военным агентом России в Вене, членом Военно-ученого комитета Главного штаба, Ф. Ф. Торнау за свою жизнь участвовал в военных кампаниях на Кавказе и в Европе, был причастен к подготовке и осуществлению стратегически важных операций, выполнял серьезные дипломатические и разведывательные поручения. Богатейшие впечатления неординарной судьбы нашли отражение в произведениях писателя, занявших самостоятельное место в истории русской литературы.

3.     Существенным дополнением к «Воспоминаниям» Ф. Ф. Торнау европейского периода являются его 18 писем (НИОР РГБ) к Д. А. Милютину (генерал-фельдмаршал, военный министр России (1861–1881)), дополняющие весь художественно-документальный информационный массив государственно-политическими реалиями международных отношений стран Европы с Российской Империей в эпоху XIX в.

4.     Дипломатическая разведка барона Ф. Ф. Торнау в Вене в течение шестнадцати лет была успешной, плодотворной и результативной. Дар наблюдательности, тонкое чутье и профессиональный опыт, эрудиция и художественный талант сослужили генералу Ф. Ф. Торнау добрую службу: донесения из Вены российского военного агента по вопросам военно-политической жизни европейских стран отличались прозорливостью и достоверностью.

5.     По прошествии полутора веков, когда ретроспектива истории может быть воссоздана исторической наукой в полном объеме, становятся очевидными роль и значение деятельности Ф. Ф. Торнау как военного агента. Его воспоминания о европейском периоде службы не только подтверждают высокую оценку военной деятельности Ф. Ф. Торнау, но и вписывают свою важную страницу в историю русской словесности.

*Выполнено в рамках работы над проектом «Литературные взаимосвязи России XVIII–XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивохранилищ» № 15-34-11073 при финансовой поддержке РГНФ.

 

Сорокина Дарья Дмитриевна,

аспирантка ИМЛИ РАН, Москва

 

Духовно-нравственное совершенствование героя в автобиографической повести Н.Н. Страхова «По утрам»

 

Я вижу ясно свою дорогу и никакой демон ложными

приманками не уклонит в сторону моих шагов

Н.Н. Страхов «По утрам»

 

Из ранних творческих попыток Н. Н. Страхова, воплотившихся в незавершенных художественно-автобиографических произведениях молодого автора, наибольший художественный интерес представляет повесть «По утрам» (1850). 

Повесть подводит итог созданным Страховым в студенческие годы автобиографическим отрывкам, объединённым общим замыслом проследить путь совершенствования личности.

Произведение состоит из двенадцати глав – двенадцати дневниковых записей, запечатлевших нравственное восхождение молодого человека.

Проследить эволюцию мировоззрения героя и отразить его духовно-нравственное преображение является главной задачей, которую ставит перед собой автор повести.

После непродолжительной, но острой борьбы духа и плоти герой переживает внутреннее перерождение.

В художественной структуре повести Н. Н. Страхова «По утрам» важное место занимают описания природы. Она пробуждает в душе героя новые надежды, мечты о полезной для окружающих и для себя самого жизни.

В первой части повести, когда герой находится только в преддверии своего духовного обновления, пейзажные описания встречаются крайне редко. Во второй же части – с изменением и преображением внутреннего мира героя – изменяются и описания природы. Пейзажи расширяются и становятся панорамными. Большое место в них принадлежит описанию неба, что должно свидетельствовать о духовном прозрении героя и его высоких стремлениях.

Заметно меняется и лексика. Если в первой части повести она в основном отражает чувственную сторону жизни героя, то во второй отличается возвышенно-философским характером. Это еще один прием Страхова-прозаика, введенный молодым автором, чтобы подчеркнуть случившуюся у героя переоценку своей прошлой жизни и его сознательное вступление на путь нравственного и духовного совершенствования.

В повести встречаются библейские аллюзии, перефразированные автором стихи из первой главы «Экклезиаста», цитаты из стихотворения М. Ю. Лермонтова «Молитва» и включённое в повесть стихотворение «Воскресение», написанное, по собственному признанию Страхова, под впечатлением от лермонтовского «Ангела».

Повесть «По утрам» явилась обширным философским размышлением молодого Страхова о смысле существования, о пределах человеческого разума, о торжестве духовной жизни над жизнью чувственной. На страницах повести автор предпринял попытку собрать воедино и проанализировать все главные мысли юношеских лет, подвести итог пройденному до сих пор пути и наметить самостоятельную дорогу в будущее. 

 

Мелентьев Федор Ильич,

аспирант МГУ имени М.В. Ломоносова, Москва

 

«Поэтическая легенда» о принцессе Дагмар и стихотворения на смерть цесаревича

Николая Александровича

 

Когда 12 апреля 1865 г. умер старший сын Александра II цесаревич Николай Александрович, наследником престола стал его брат великий князь Александр Александрович. Между тем будущее датской принцессы Дагмар, которая была невестой покойного цесаревича, казалось неопределенным. С одной стороны, юная принцесса была убита горем, с другой — брак с наследником русского престола, помимо всего прочего, мог стать гарантией мира для Дании, побежденной в 1864 г. в ходе датско-прусской войны. Кроме того, Дагмар уже свыклась с мыслью о переходе в Православие. В то же время цесаревич Александр Александрович был не на шутку влюблен в фрейлину своей матери. Все это с особой остротой поставило перед членами российской и датской династий проблему духовно-нравственного выбора.

Эта проблема получила своеобразное освещение в словесности эпохи. В частности, образ датской принцессы занял важное место в стихотворениях, посвященных кончине наследника. Среди авторов стихотворений, связанных с именем Дагмар, можно назвать Ф.И. Тютчева, принца П.Г. Ольденбургского, князя Н.П. Мещерского, В.В. Бажанова, П.В. Шереметевского, Ф.Н. Глинку, И. Маркова и др. В этих стихотворениях, принадлежащих к «светской» словесности, неизбежно затрагивались и «духовные» вопросы. С чем же было связано пристальное внимание к фигуре принцессы, и что означала «поэтическая легенда», складывавшаяся вокруг Дагмар?

Во-первых, драматичная кончина жениха, произошедшая на глазах его невесты, потрясла русское общество и русских поэтов, жадно следивших за известиями о болезни и смерти наследника престола.

Во-вторых, эта общественная утрата, в поэтическом преломлении, послужила своеобразному «приобретению». Общие переживания, по словам поэтов, «породнили» принцессу с русским народом. «Ты наша», — восклицал Мещерский, утверждая, что вся Россия в своих молитвах принцессу «русской нарекла».

В-третьих, некоторые представители общества, не чуждые занятиям словесностью, мечтали о том, чтобы Александр Александрович женился на невесте своего умершего брата. В частности, близкие к славянофилам фрейлина императрицы Марии Александровны А.Ф. Тютчева и ее будущий супруг публицист И.С. Аксаков уже в апреле 1865 г. желали видеть Дагмар «нашей».

Эти чаяния перекликались со стихотворением Мещерского и, по-видимому, находили сочувствие в обществе. Между тем предполагаемый династический брак мог создать напряжение в отношениях между Петербургом и Берлином (что, собственно, и произошло). Александр II старался поддерживать не только союзнические связи, но и родственные отношения со своим дядей прусским королем Вильгельмом I, захватившим у Дании Шлезвиг. В таких условиях датская невестка русского императора должна была вызывать опасения у правящих кругов Пруссии. И если сватовство цесаревича Николая Александровича, влюбившегося в Дагмар по фотографии, было исполнено непродуманной романтики, то в случае с подготовкой брака Александра Александровича имелась возможность более взвешенно рассмотреть все «за» и «против». Однако пруссофобия, характерная для славянофильской среды, по всей видимости, подталкивала Тютчеву и Аксакова к стремлению противодействовать русско-прусскому союзу.

Наконец, литературное отражение этих событий, как считается, закреплено в тютчевских стихотворениях «на случай». В научной литературе, посвященной таким стихотворениям, отмечается, что состоявшаяся в 1866 г. свадьба символизировала преемственность и даже «равноценность» двух цесаревичей, а также означала своеобразную «легитимизацию» Александра Александровича в качестве наследника престола. Некоторые исследователи полагают, что эти процессы косвенно отразились в стихотворении Тютчева «Небо бледно-голубое». Однако, вопреки этой версии, хотя современники и симпатизировали браку будущего Александра III с великой княжной Марией Федоровной, их женитьба не представлялась в качестве «передачи эстафеты» престолонаследия, ведь к тому времени Александр Александрович уже более года был законным наследником и воспринимался в качестве такового.

В заключение следует отметить, что в 1866 г. наблюдался процесс активного воздействия лирики на идеи повременной печати и, соответственно, на русское общество. В частности, ведущий публицист эпохи М.Н. Катков, несомненно имея в виду стихотворение Мещерского, писал о принцессе: «Она была наша», а поэт П.А. Вяземский называл Дагмар «невеста наша», отмечая, что «она Россию полюбила, / и породнилась с ней Россия», а также напоминал: «Глас народа есть глас Божий», свидетельствуя об особой избранности будущей цесаревны. Связанная с датской принцессой «поэтическая легенда» начала формироваться уже весной 1865 г. и, по-видимому, оказала определенное влияние как на общественное мнение, так и на Александра II, который в конечном итоге настоял на женитьбе Александра Александровича с принцессой Дагмар. Таким образом, «светская» поэзия, затрагивавшая «духовную» проблематику, «помогла» членам российской и датской династий решить проблему духовно-нравственного выбора.

 

 



[1] РГИА. Ф. 834. Оп. 4. № 1217.  Дело о Маркеле Родышевском. 1726–1728 гг.  Л. 194 об.

[2] Богданова Т.А. Русское православное духовенство при посольских церквах

в Западной Европе как фактор межкультурного общения (по письмам настоятелей русских храмов 1857–1865 гг.) // Литературные взаимосвязи России XVIII-XIX вв. по материалам российских и зарубежных архивов. М., 2015. С.296-331.

 

[3] Неполноценность, слабость, недостаточность, ущербность – франц.

[4] Ф. 68. № 252. 119 л.

[5] Ф. 68. № 252. Л. 10

[6] Ф. 68. № 252. Л. 10 об. – 11.

[7] Ф. 68. № 252. Л. 25.

[8] Ф. 68. № 252. Л.25.

[9] Ф. 68. № 252 л. 25.

[10] Ф. 68. № 252. Л. 25 об.

[11] Ф. 178. Музейное собрание. № 4966.12 л.

[12] Ф. 178. Музейное собрание. № 4966. Л. 1

[13] Ф. 178. Музейное собрание. № 4966. Л. 1 об.

[14] Ф. 178. Музейное собрание. № 4966. Л. 3.

[15] Ф. 178. Музейное собрание. № 4966. Л. 5.

[16] Замошкин Н. Соколов-Микитов И. Повести и рассказы // Новый мир. 1929. № 7. С. 233–234.

[17] См.: Твардовский А.Т. О Родине большой и малой // Жизнь и творчество И. С. Соколова-Микитова: Сборник / Сост. А.К. Жехова и А.С. Соколова. М.: Дет. лит., 1984. 238 с. С. 16.; Солоухин Вл. С любовью к живой природе // Жизнь и творчество И. С. Соколова-Микитова: Сборник / Сост. А.К. Жехова и А.С. Соколова. М.: Дет. лит., 1984. 238 с. С. 34.

[18] Строганов М. В. Соколов-Микитов в русской культуре XX века: опыт интерпретации / И.С. Соколов-Микитов в русской культуре XX века: Материалы Всероссийской научной конференции, посвященной 115-й годовщине со дня рождения И.С. Соколова-Микитова. – Тверь: Изд-во «Марина», 2007. 216 с. С. 43.

[19] Кузавова М. В. Циклообразование в творчестве И. С. Тургенева / Вестник Ленинградского государственного университета им. А.С. Пушкина. – Вып. 3. – Т. 1. – 2012. С. 7-15.; Котова В. Ю. Пейзажная миниатюра в русской прозе второй половины XX века: И. С. Соколов-Микитов, Ю. Н. Куранов, В. П. Астафьев, В. А. Бочарников, Ю. В. Бондарев, Б. Н. Сергуненков. Диссертация… кандидата филологических наук по специальности 10.01.01 Русская литература. Сыктывкар, 2001. 226 с.

[20] Владимир Ламанский. Измаил Иванович Срезневский (1812–1880). (Оттиск из «Исторической записки о деятельности Императорского Археологического Общества за первые 25 лет существования). М.: В Синодальной Типографии. 1890. С. 4.

[21] И.А. Филатов. Путешествия И.И. Срезневского по славянским землям в его письмах к матери // И.И. Срезневский и история славяно-русской филологии: тенденции в науке, образовании и культуре. Материалы Международной научно-практической конференции, посвященной 195-летию со дня рождения академика И.И. Срезневского. 25–27 мая 2007 г. С. 42.

[22] Духовный регламент, тщанием и повелением всепресветлейшаго, державнейшаго государя Петра Перваго, императора и самодержца всероссийскаго, по соизволению и приговору Всероссйскаго Духовнаго Чина и Правительствующаго Сената, в царствующем Санктпетербурге, в лето от Рождества Христова 1721, сочиненный. М., 1861. С. 78.

[23] Сумароков А. П. Сон. Счастливое общество // Трудолюбивая пчела. Декабрь. 1759. С. 741.

[24] Там же. С. 740.

[25] Там же. С. 741.

Автор: Л.И. Сазонова

В художественном мире Гоголя претворилось глубокое знание не только современной писателю народной культуры с ее легендами, поверьями, чертовщиной, верой в чудеса, вертепным театром [1. С. 3–14], но также Библии, традиций барокко, представленных школьной драматургией, нравоучительной и торжественной проповедью [2. С. 23–30], и в целом литературы, несущей на себе отблеск Средневековья.

Пио Бароха-и-Несси (1872-1956) – один из крупнейших и известнейших писателей ХХ века. Его считают создателем и реформатором современного испанского романа, выдающимся стилистом. Поколение, к которому он принадлежал, именуемое в истории литературы “поколением катастрофы” или “поколением 1898-ого года”, стало символом духовного возрождения Испании. Поиски путей выхода из кризиса предопределили особое влияние философии активизма, культа действия, сказавшихся на европейском климате начала прошлого столетия. Причина обращения к философии действия кроется во все возрастающей активности мира, в огромной популярности ницшеанства, анархизма, различных форм и идеологии революционализма, в убеждении, что применение этих средств может оказаться целительным для современного общества.